Кол Бьюкенен 
Фарландер

Сердце Мира – 1

: kuzya5, read: deine-Liebe, conv: Инквизитор
«Фарландер»: Центрполиграф; Москва; 2013
ISBN 978-5-227-04302-3
Аннотация

Старик Эш — лучший из лучших в ордене рошунов, тех, кто несет месть совершившим преступление. На этот раз он попал в жестокий переплет, но глава ордена и учитель Эша, таинственным образом возникший в его ледяной тюрьме, пообещал, что тот выберется и выполнит свою миссию, если даст слово, что возьмет ученика. Старый рошун пошел на сделку. Он смог спастись и совершить вендетту. Вскоре у него появился ученик Нико. Эш избавил молодого человека от сурового наказания за кражу. Нико нечего было терять, он согласился стать рошуном и пойти за Эшем — чужаком из далекой страны. В тесной каюте воздухолета «Фалькон» они покидали воздушное пространство Свободных портов, их путь лежал над Сердцем Мира на опасный остров Чим...

Кол Бьюкенен
Фарландер 

Моей жене, Джоанне 

Сын дышит, отец живет
Оно, Большой Глупец

Пролог 
БОЛЬШИЕ УНТЫ

Полумертвого от холода, Эша втащили в зал ледяной крепости и швырнули к ногам вождя, где он и рухнул на пушистые меха. Его била дрожь. Хотелось только одного: свернуться возле собственного, еще не совсем остывшего сердца. Сиплое, сбившееся дыхание вырывалось облачками тумана.
Одежду сорвали, так что он лежал в одном нижнем белье, смерзшемся в жесткие складки шерсти. Меч отобрали. Он был один и безоружен. И все равно они вели себя так, словно им подбросили дикого зверя. Деревенские орали, наполняя криками дымный воздух, а их вооруженные сородичи кололи его в бока копьями с костяными наконечниками, подбадривая друг друга воплями и прыгая вокруг, но не смея приближаться. Пар поднимался от чужака, словно дым, дыхание клубами растекалось над свалявшимися, кишащими вшами шкурами. Вглядываясь с опасливым любопытством в эту дырявую туманную завесу, люди видели капли влаги, которые стекали по заиндевевшему черепу, мимо обледенелых бровей и трещинок глаз и срывались с резко проступавших скул, носа и похожей на замерзший клин бороды. Кожа под тающим на лице льдом казалась черной, как сумеречная вода.
Тревожные, взволнованные крики звучали все громче, и напуганные туземцы уже были готовы прикончить чужака прямо здесь, на полу.
— Брушка! — рыкнул вождь, восседавший на сложенном из костей троне. Голос вырвался из глубины груди, эхом раскатился вокруг ледяных колонн, расположенных по всей длине помещения, и вернулся, отразившись от высокого сводчатого потолка. Стоявшие у входа стражники стали оттеснять простодушных земляков, выталкивать их за перекрывавшие проем занавеси. Зрители поначалу сопротивлялись, жалуясь на несправедливое обращение; как-никак, они пришли сюда вслед за этим явившимся из метели стариком чужестранцем и желали видеть, что будет с ним дальше.
Ничего этого Эш не замечал. Более того, он оставался безучастным даже к изредка достигавшим цели уколам. И лишь ощущение близости источника тепла заставило его наконец поднять голову от пола. Неподалеку и впрямь стояла бронзовая жаровня, заполненная распространяющими вонь и смрад костями и животным жиром.
Он пополз к ней, не обращая внимания на попытки стражников воспрепятствовать ему в достижении цели. Тычки и удары не прекратились и тогда, когда Эш свернулся у жаровни; вздрагивая при каждом уколе, он тем не менее остался на месте.
— Ак ак! — пролаял вождь, и лишь строгий этот приказ заставил стражников отступить.
В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени да тяжелым, словно они только что вернулись после долгой охоты, сопением воинов. Вот почему вырвавшийся наконец из горла Эша стон облегчения прозвучал неожиданно громко и чисто.
«А ведь я жив», — с некоторым даже недоумением подумал он, очнувшись от морока, рассеянного жаром раскаленного металла. И, спеша не растерять собранное занемевшими пальцами тепло, крепко сжал кулаки. Ладони уже начало пощипывать.
Лишь теперь Эш наконец огляделся. Со всех сторон его окружали изможденного вида люди с натертыми жиром телами и мрачными, утыканными костяными иглами лицами. В голодных глазах проскальзывало отчаяние.
Всего вооруженных стражников было девять. Вождь, восседавший за их спинами, ждал.
Эш собрался с силами, но, засомневавшись, что сумеет встать, поднялся кое-как на колени и посмотрел в лицо человеку, ради которого прошел нелегкий путь.
Вождь взирал на чужестранца так, словно решал для себя, какая часть его будет аппетитнее. Глаза почти потерялись на заплывшем жиром лице и напоминали сколы серого камня. Будучи от природы крупного сложения, он разъелся до такой степени, что принужден был носить широкий кожаный пояс, который поддерживал обвисшее брюхо. Если не считать пояса, вождь был гол, и кожа, покрытая густым слоем жира, тускло поблескивала в свете жаровни. Ноги были обуты в огромные, подбитые мехом унты. Свисавшее с шеи кожаное ожерелье лежало на груди.
Сделав глоток из перевернутого человеческого черепа, вождь довольно почмокал губами, смачно рыгнул, отчего жирные складки на шее заколыхались, и наконец выдал долгую трескучую дробь, чем изрядно испортил атмосферу ближайшего пространства. Эш молчал и вообще сохранял полную невозмутимость. Всю жизнь ему приходилось иметь дело с подобными особями: мелкими вождями, узурпаторами, а однажды даже с самопровозглашенным божком. За звонким титулом или даже претензией на благовоспитанный аристократизм неизменно скрывалось чудовище, каким и должен быть самозваный правитель. Данный случай вовсе не был исключением.
— Стобай, чим я ночи? — спросил вождь, разглядывая чужака с любопытством тугодума.
Эш прокашлялся и расщепил смерзшиеся губы. Во рту появился вкус крови. Он похлопал себя по горлу, показывая, что хочет пить.
— Воды...
Вождь благосклонно кивнул. К ногам пришельца бросили бурдюк.
Эш пил долго и жадно. Утолив жажду, перевел дух и утер рот. На тыльной стороне ладони осталось красное пятно.
— Я не говорю на вашем языке, — начал он. — Хотите о чем-то спросить — обращайтесь на торге.
— Бхаттат!
Эш склонил голову, но не ответил.
Физиономия вождя сморщилась в недовольной гримасе, мышцы задрожали. Повинуясь отрывисто брошенному приказу, один из стражников, самый рослый, направился к вырубленному во льду возвышению, на котором стоял ящик, незатейливый деревянный короб наподобие тех, в которых купцы привозят специи или чи. Собравшиеся в зале молча наблюдали за ним.
Расстегнув кожаный ремень и откинув крышку, воин наклонился, взял что-то обеими руками и без каких-либо усилий вынул... живой скелет, обтянутый плотью и полуистлевшей одеждой. Отросшие волосы спутались, из-под полуопущенных век, щурясь от света, смотрели покрасневшие глаза.
В животе у Эша заурчало, желчь вскинулась к горлу. Ему и в голову не приходило, что кто-то из участников прошлогодней экспедиции мог остаться в живых.
Он стиснул зубы. «Не раскисай».
Стражник подержал пленника на весу, а когда его сухие и тонкие, как палки, ноги перестали дрожать, опустил на землю. Вместе они медленно приблизились к трону. Пленник определенно был северянином, точнее, судя по тому, что от него осталось, уроженцем пустынной Алхазии.
— Йа грошка бхаттат! Вашеда ти савонья ночи, — распорядился вождь, обратившись к алхазу.
Пленник подслеповато моргнул. Смуглая, как у всех жителей пустыни, кожа пожелтела и напоминала древний пергамент. Стоявший рядом стражник развернул старика так, чтобы взгляд его уперся в стоящего на коленях Эша. В глазах алхаза мелькнула искра жизни.
— Король... — во рту у него что-то сухо щелкнуло, — будет говорить с тобой, темнолицый, — прохрипел он на торге. — Как ты попал сюда?
Не видя пока необходимости во лжи, Эш ответил честно:
— Я приплыл на корабле. Из Сердца Мира. И судно еще ждет меня у берега.
Повернувшись к вождю, алхаз повторил сказанное на туземном языке.
Вождь махнул рукой:
— Тул кувеша. Йа шизн ал кхат?
— Кто помог тебе добраться сюда? — перевел старик.
— Мне никто не помогал. Я одолжил сани и собачью упряжку. Они провалились в расселину, вместе со всеми моими вещами. А потом меня настигла метель.
— Дан чото, паш та йа неплочо дан?
— Тогда скажи, — заговорил переводчик, — что ты возьмешь у меня?
Эш нахмурился:
— Что ты имеешь в виду?
— Паш так дан? Йа тул крашьяви.
— Что я имею в виду? Ты пришел сюда издалека, проделав далекий путь.
— Йа булсвиданья, сач анай намости. Йа вис презнат.
— Ты — северянин, из-за Большого Безмолвия. Ты пришел сюда не просто так.
— Йа вис неплочо дан.
— Ты пришел, чтобы что-то взять у меня.
Вождь ткнул себя в обвисшую грудь толстым, размером с колбаску пальцем и сердито добавил:
— Вис пашак!
— Вот что я имею в виду.
Вопрос так и повис в дымном воздухе. С таким же успехом самозваный король мог требовать ответа от камня, которому придали сходство с человеком.
В зал, хлопнув перегородившими вход тяжелыми шкурами, со свистом ворвался ветер. Пламя над жаровней затрепетало и поникло. Метель напомнила о себе и о том, что его ждут. Он даже подумал, что, может быть, пора предложить вождю подготовленную заранее ложь. Но мысль эта мелькнула и тут же ушла. Эш не принадлежал к тем, кто слишком долго размышляет о последствиях. Как и все рошуны, он был последователем Дао, а потому предпочитал сохранять спокойствие и действовать спонтанно, полагаясь на свой Ча.
Внутренне сосредоточившись, он проследил путь воздуха, вошедшего в его ноздри, царапнувшего холодком легкие, отфильтрованного ими и вышедшего тем же путем, но уже с теплом и легким паром. И покой снизошел на него. Эш мерно дышал, ожидая, пока слова ответа соберутся вместе, а потом слушая их звучание. Слушая внимательно, заинтригованный, как и все остальные.
— Ты носишь то, что принадлежит другому. — Эш поднял палец и, вытянув руку, указал на ожерелье, свисавшее с шеи вождя и почти терявшееся между дряблыми грудями.
Предмет на кожаном шнурке имел размер и форму половинки разрезанного вертикально яйца, цветом походил на каштан, а его поверхность напоминала старую сморщенную кожу.
Вождь уже зажал его в кулаке, как ребенок, прячущий что-то от постороннего.
— Это не твое, — повторил Эш. — Ты даже не знаешь, какой цели оно служит.
Вождь подался вперед, и костяной трон под ним угрожающе затрещал.
— Кхут, — негромко сказал он.
— Говори, — перевел алхаз.
Долгих пять толчков сердца Эш смотрел на вождя, успев отметить и чешуйки кожи в густых бровях, и корки в уголках глаз. Пропитанные жиром длинные черные волосы свисали почти до плеч и напоминали парик.
Наконец он кивнул.
— За Большим Безмолвием, в Мидересе, называемом Сердцем Мира, есть место, куда человек — будь то мужчина или женщина — может обратиться за протекцией. Уплатив деньги, большие деньги, люди покупают печать, подобную той, что носишь сейчас ты, и вешают на шею, чтобы ее видели все. Печать дает им защиту, потому что если умирает владелец, то умирает и она сама.
Алхаз переводил. Вождь слушал внимательно, с интересом.
— Печать, что ты носишь сейчас, принадлежала Омару Сару, купцу и торговцу. У нее есть вторая половинка, и, наблюдая за ней, как наблюдаем за всеми, мы увидели признаки смерти. Много лун тому назад Омар Сар отправился сюда с торговой экспедицией. Вместо того чтобы разрешить ему торговать с подданными твоего... королевства , ты счел за лучшее убить его и всех, кто был с ним, и захватить товары, что он привез с собой. Но ты не понял, что печать защищала Омара Сара. Ты не знал, что если его убьют, то и печать тоже умрет, а вместе с ней умрет и ее половинка. А еще ты не знал, что эта вторая половинка укажет того, кто убил его.
Медленно, преодолевая боль в коленях и бедрах, Эш поднялся с пола и встал перед вождем.
— Мое имя — Эш, — громко сказал он. — Я — рошун, что на моем родном языке означает «осенний лед», приходящий рано. Это значит, что я пришел из того места, откуда приходят все рошуны, потому что оно есть место, откуда мы несем месть.
Он выдержал паузу, дав слушающим возможность в полной мере оценить важность сказанного, и продолжил:
— Так что ты прав, жирная свинья, я пришел сюда, чтобы забрать у тебя кое-что. Я пришел отнять твою жизнь.
К концу перевода толмач заметно разнервничался. Вождь взвыл от ярости и, привстав, оттолкнул алхаза от трона. Старик, и без того едва державшийся на ногах, свалился на пол. Сверкая безумными глазами, вождь схватил служивший кубком череп и запустил им в наглеца чужестранца.
Эш лишь слегка отвел голову, и снаряд пролетел мимо.
— Улбашка! — проревел вождь, и жировые складки на его лице затряслись в такт слогам.
Стражники на мгновение замерли. Никому не хотелось приближаться к темнокожему незнакомцу, посмевшему грозить их повелителю.
— Ублашка нейа! — возопил разгневанный властитель, и воины набросились на Эша.
Дав волю гневу, вождь опустился на трон и разразился злобной тирадой. Распростертый на полу алхаз затараторил на торге, едва успевая за потоком сердитых слов.
— Знаешь ли ты, как я стал здесь правителем? Целую дакхусу я провел в запечатанной ледяной пещере с пятью другими мужчинами и без всякой еды. И только луной позже, когда солнце вернулось и растопило вход, я вышел из пещеры. Я, один! — Словно ставя точку, он ударил кулаком в грудь, произведя глухой, сочный звериный звук. — Грози сколько тебе угодно, старый дурак... — алхаз остановился, поскольку остановился вождь, и оба наполнили легкие воздухом, — потому что сегодня тебя ждет суровое наказание, а завтра, когда я проснусь, мы найдем тебе достойное применение.
Дрожащими руками стражники схватили Эша и стали срывать с него нижнее белье, пока он не предстал перед ними голый, трясущийся от холода.
— Пожалуйста, — прошептал лежавший на полу алхаз. — Смилуйся. Помоги мне.
Вождь коротко кивнул, и Эша выволокли из зала.
За пологом воины остановились, натянули меховые одежды и потащили пленника по коридору и дальше. Метель еще не стихла и по-прежнему рвала ночь. Сердце чуть не остановилось от холодного шока.
Безжалостный ветер толкал его едва ли не с такой же силой, как и стражники, выл, требуя его тепла, и хлестал обжигающей снежной плетью по голой коже. Боль вошла в кости, во внутренности, в сердце, прыгавшее и колотившееся, не веря в происходящее.
Еще немного, и он просто умрет.
Хмурые стражники тащили чужестранца к ближайшей из устроенных по кругу ледяных избушек. Самый высокий, пригнувшись, вошел, прочие остались с пленником, направив на него копья, готовые при необходимости ударить.
Эш обхватил себя руками и прыгал на месте, утаптывая снег. При этом он медленно поворачивался, подставляя ветру то один бок, то другой. Стражники смеялись.
Через какое-то время из избушки, неся с собой спальные меха, появились двое. Мрачно поглядывая на воинов, они тем не менее молча поплелись к соседнему жилищу. Следом за ними вышел высокий стражник с охапкой собранных с пола шкур. У порога он остановился и сорвал шкуры, закрывавшие узкий, похожий на туннель вход.
— Хун! — распорядился высокий, и стражники впихнули Эша в избу.
Внутри было темно, тихо и даже тепло после бушующего снаружи ветра. Эш понимал, однако, что без одежды он и здесь скоро замерзнет.
Между тем стражники уже замуровывали вход ледяными глыбами. Потом их полили водой и стали ждать, когда она застынет.
Услышав удаляющиеся шаги, Эш пнул ногой ледяную стену. С таким же успехом можно было бить камень.
Он вздохнул, покачнулся л едва не потерял сознание от усталости. Весь тяжкий груз прожитых шестидесяти двух лет обрушился вдруг на плечи, клоня к земле.
Он упал на колени, даже не заметив боли в голенях, ударившихся о жесткий, плотно спрессованный ледяной пол. Потребовалось полное напряжение воли, чтобы не прилечь свернувшись, закрыть глаза и уснуть. Уснуть означало умереть.
Холод. Эш подышал в сложенные чашкой руки, потер ладони и похлопал себя коченеющими ладонями. Потом, немного приободрившись, похлопал для верности по щекам. Лучше.
Заметив на голове рассечение, он приложил к ране снежный комочек и подержал, пока кровотечение не прекратилось. Через какое-то время глаза начали привыкать к темноте. Ледяные стены посветлели, словно их пронизывало бледное молочное сияние.
Эш глубоко вздохнул. Сложил перед собой руки. Закрыл рот, чтобы зубы не стучали. И начал молчаливую мантру.
Постепенно тепло от пульсирующего в груди сердца потекло в члены, пальцы рук и ног. От покрытой пупырышками кожи начал подниматься пар. Прекратилась дрожь.
Высоко над его лысой головой ветер прорвался через небольшое отверстие в куполообразном потолке, загудел, словно взывая к нему, и бросил вниз одинокую снежинку.

Он представил, что поставил прочную брезентовую палатку и лежит в ней, надежно защищенный от ветра, согреваясь у сделанной из меди походной масляной плиты. На огне закипает бульон, распространяя бодрящий, с дымком, запах. Воздух сырой и тяжелый от оттаивающей одежды. Снаружи тявкают прячущиеся от метели собаки.
Он не один в палатке. С ним Ошо.
— Плохо выглядишь, — говорит ему на родном хоншю старый учитель, и морщинки беспокойства проступают на старческой коже, такой же темной, как и у самого Эша.
Эш кивает:
— Похоже, я почти мертв.
— Удивлен? В твои-то годы?
— Нет, — признается Эш, хотя, удостоившись упрека от наставника, на мгновение и впрямь забывает о возрасте. — Бульона? — предлагает он, наливая собеседнику в чашку. Ошо жестом отказывается, и Эш пьет из своей. Тепло струйкой бежит в желудок. Откуда-то доносится сладострастный стон.
Учитель с любопытством наблюдает за ним.
— Как голова? Болит?
— Немного. Думаю, скоро может случиться еще один приступ.
— Я ведь предупреждал, что так и будет.
— Но я же еще не умер.
Ошо хмурится. Потирает руки. Согревает их дыханием.
— Ты должен наконец понять: время пришло.
Эш вздыхает, и огонек масляной плиты трепещет и шипит. Он смотрит на хлопающий клапан палатки, на поднимающийся от чашки дымок. Прислоненный к кожаному дорожному мешку меч напоминает могильный знак.
— Эта работа... кроме нее, у меня ничего нет. Неужели ты отнимешь ее у меня?
— Не я — твое здоровье. Даже если выживешь сегодня, на сколько тебя еще хватит?
— Я не намерен, когда ничего не останется, ложиться и ждать конца.
— А я и не прошу тебя об этом. Но тебе нужно быть здесь, с орденом, с товарищами. Ты заслужил отдых и, может быть, покой, если сумеешь его найти. Пока еще есть время.
— Нет, — с жаром возражает Эш и, отведя глаза, смотрит на огонь. — Так поступил мой отец, когда ухудшилось здоровье. Потеряв зрение, он предался отчаянию и до самого конца лежал в постели и плакал. Он стал тенью себя самого. Я не собираюсь так бессмысленно растрачивать оставшееся время. Умру на ногах.
На Ошо это заявление впечатления не произвело.
— Ты не в том состоянии, чтобы идти дальше. Приступы учащаются и обостряются. Из-за них ты почти слепнешь. Куда может идти слепец? Как ты будешь нести месть? Нет, этого я позволить не могу.
— Должен! — восклицает Эш.
Глава ордена моргает, но ничего не говорит.
Эш опускает голову и делает глубокий вдох. Успокаивается.
— Ошо, мы знакомы давным-давно. Мы больше чем друзья. Мы ближе, чем отец и сын, чем братья. Послушай меня. Мне это нужно.
Их взгляды смыкаются. Они в палатке, обдуваемой ветрами, посреди раскинувшейся на тысячи лаков ледяной пустыни, в воображаемой теплой камере, столь крохотной, что их дыхание смешивается.
— Хорошо, — негромко говорит Ошо, и Эш вздрагивает от удивления.
Он открывает рот, готовый произнести слова благодарности, но учитель останавливает его жестом.
— С одним условием, и оно обсуждению не подлежит.
— Продолжай.
— Ты возьмешь ученика.
Порыв ветра бьет по стенке палатки, прижимая брезент к его спине. Эш замирает.
— Ты просишь меня об этом?
— Да, — резко бросает Ошо. — Я прошу тебя об этом, как ты просил меня. Ты — лучшее, что у нас есть. Ты лучше, чем был я. Однако ты постоянно отказываешься взять ученика, передать ему свои знания, навыки, свою прозорливость.
— Тебе известно, что у меня были на то свои причины.
— Конечно, известно. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо еще. Я сам был там, помнишь? Но в том сражении не ты один потерял сына, а другие — отца или брата.
Эш опускает голову:
— Да.
— Понимать ли тебя так, что ты сделаешь это, если выпутаешься из сегодняшнего переплета?
Он не может смотреть учителю в глаза и делает вид, что любуется танцующим пламенем масляной плиты. Старик и впрямь хорошо его знает. Для Эша он словно зеркало, живая, дышащая поверхность, отражающая все, что Эш может попытаться скрыть от себя самого.
— Хочешь умереть здесь, в одиночестве, в этой проклятой ледяной пустыне?
Эш отвечает молчанием.
— Тогда соглашайся на мое предложение. Согласишься — обещаю, что ты выберешься отсюда, что снова увидишь дом, что я позволю тебе продолжать работу, по крайней мере до тех пор, пока будешь обучать преемника.
— Предлагаешь сделку?
— Да, — твердо говорит Ошо.
— Но ты же не настоящий . Эту самую палатку я потерял два дня назад, а тебя со мной не было. Ты — сон. Эхо. Твое предложение ничего не стоит.
— И все же я говорю правду. Сомневаешься?
Эш смотрит в пустую чашку. Ее металлический изгиб уже похолодел и высасывает тепло из его ладоней.
Он давно смирился со своей болезнью и ее неизбежным исходом. Как смирился когда-то с тем, что забирает жизнь у тех, кого преследует, выполняя свою работу. И то и другое Эш принял как данность — с фатализмом. Побочным результатом такой позиции была нотка меланхоличности: вкус жизни — горьковато-сладкий, в ней смысл имеет только то, чему ты сам его придаешь; Вселенная же всегда нейтральна, и, изливаясь в вечную бесконечность из неиссякаемого источника Дао, она стремится только лишь к равновесию.
Он умирает, вот и все.
Однако заканчивать свой срок здесь, в этой глуши, ему никак не хотелось. Если сможет, он еще увидит солнце, насладится теплом, вдохнет пахучие запахи жизни, ощутит под ногами упругую прохладу травы, услышит журчание бегущей по камням воды. А уж потом... И здесь, в его воображении, Ошо был творением этого желания. На большее Эш не смел и надеяться.
Он поднимает голову — ответ учителю готов.
— Конечно, сомневаюсь...
Но Ошо уже исчез.

* * *

Боль, пришедшая теперь, была другой, тягучей, выматывающей, тошнотворной. Боль застилала глаза. Голова как будто попала в медленно сжимающиеся тиски.
Боль вытащила его из делириума.
Эш прищурился, вглядываясь в окружающий мрак. Нагое тело сотрясали конвульсии. На ресницах висели крохотные сосульки. Он едва не уснул.
Через отверстие в крыше не доносилось ни звука. Метель наконец унялась. Он склонил голову. Прислушался. Где-то залаяла собака. Ее поддержали другие.
Он с силой выдохнул.
— Еще одно, последнее усилие.
Старый рошун поднялся. Мышцы ныли, голова сжималась от боли. Поделать с этим он ничего не мог — кисет с листьями дульче отняли вместе со всем остальным. Впрочем, приступ вряд ли можно было назвать тяжелым; в долгом морском путешествии на юг болезнь на целые дни приковывала его к койке.
Притопывая и похлопывая себя по бокам и груди, он восстановил кровообращение. Дыхание выровнялось и участилось; каждый глоток воздуха наполнял силой, вымывая усталость и сомнение.
Эш еще раз подышал на пальцы, хлопнул дважды в ладоши и подпрыгнул. Рука проскользнула в отверстие, и он повис, болтая ногами в воздухе. Другой рукой он начал бить лед по периметру дыры, сопровождая каждый удар глухим «Ху!», не столько словом, сколько просто выдохом. И при каждом ударе острая боль пробивала руку от костяшек пальцев до плеча.
Поначалу — ничего. Все равно что бить камень.
Нет, так ничего не получится. Он представил, что имеет дело с тонкой, подтаявшей коркой покрывающего озеро льда. От ворвавшегося в ноздри морозного воздуха закружилась голова, и Эш заставил себя сосредоточиться.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем откололся первый кусочек. Переждав момент триумфа, Эш продолжил. За первым сколом последовал второй, третий... а потом на него словно обрушился ледяной душ. Он зажмурился, сморгнул пот, к которому примешалось и что-то еще. Кровь. Рука потемнела от крови, и капли падали на лоб или на пол, где и застывали, не успев впитаться в лед.
Отверстие расширилось настолько, что в него уже была видна часть ночного неба. Услышав собственное хриплое дыхание, Эш взял паузу и какое-то время просто висел.
Чтобы снова приняться за работу, потребовалось сделать над собой немалое усилие. Наконец, пыхтя от усталости, он подтянулся и, царапая бока, протиснулся в дыру и вылез на крышу.
Поселок мирно спал. Над головой чернело небо, усыпанное звездами, похожими на мелкие, безжизненные брильянты. Эш соскользнул на землю и на мгновение застыл, пригнувшись, по колено в снегу. За спиной у него крышу ледяной избы пересекал темный кровавый след.
Он тряхнул головой и огляделся, пытаясь сориентироваться. Справа и слева виднелись утопающие в сугробах ледяные жилища. Кое-где под снегом шевелились уснувшие собаки. Вдалеке группа мужчин готовила сани для утренней охоты.
Пригнувшись как можно ниже, Эш направился к ледяной крепости. Под голыми ступнями чуть слышно похрустывал свежий снег.
Крепость росла на глазах, темным пятном закрывая звезды.
Эш прибавил шагу и наконец, прорвавшись через полог из шкур, вбежал в узкий проход. Двое стражников, гревшихся у пылающей жаровни, явно не ждали его появления. Узкое пространство ограничивало возможности маневра. Первого караульного Эш ударил в физиономию лбом, сломав ему нос и свалив на землю. Пронзившая голову боль отвлекла на мгновение, и в это самое мгновение второй караульный едва не достал его копьем. Эш успел пригнуться, так что костяной наконечник лишь скользнул по плечу. Приглушенное сопение, шлепок столкнувшихся тел... Удар коленом в пах заставил противника согнуться, и Эш довершил дело тычком в горло.
Перешагнув два распростертых тела, он осторожно прошел дальше.
И оказался в тесном коридоре, за которым находился главный зал, откуда не доносилось ни звука. Впрочем, прислушавшись, Эш уловил негромкое похрапывание.
Меч. 
Он свернул влево, в боковой проход, который привел его в небольшую, задымленную комнату, освещавшуюся лишь маленькой жаровней. Исходившее от жирных кусков красноватое мерцание рассеивало тьму не более чем на пару шагов.
На нарах сбоку от жаровни спали, прижавшись друг к другу, мужчина и женщина. Держась тени, Эш прокрался к дальней стене, где все еще лежали, сваленные в кучу, его вещи.
Порывшись в мехах, он нашел кожаный кисет с листьями дульче, достал сначала один, а потом, подумав, и второй и сунул оба в рот, между зубами и щекой.
Взяв небольшую паузу, Эш прислонился к стене, пожевал листья и сглотнул горьковатый сок. Боль отступила, в голове прояснилось.
Не обращая внимания на меха, он вытащил из ножен клинок и на цыпочках прокрался к входу в главный зал. Пара на нарах продолжала спать.
Свет, просачиваясь под пологом из шкур, падал на голые пальцы ног. Остановившись на миг, Эш втянул в себя побольше воздуху, медленно выдохнул через нос и, держа меч внизу, проскользнул в зал.
Вождь спал на троне в дальнем конце помещения. Воины, некоторые с партнершами, лежали вповалку на полу. Сбоку от входа дремал, опираясь на копье, караульный.
Дрожь ушла. Эш окунулся в свою стихию, и холод был для него теперь чем-то вроде накидки. Страх отступил в прошлое, став далекой, как и его меч, памятью. Все чувства обострились до предела. Он заметил сосульку, свисавшую с потолка над самой жаровней, услышал тихое шипение, с которым она уронила каплю, уловил резкий запах рыбы, пота, горящего жира и чего-то еще, почти сладкого, отчего заурчало в животе. Он почувствовал, как поют в предвкушении схватки натянутые мышцы.
Движение привлекло внимание караульного, который пошевелился и встряхнулся, прогоняя дрему. Он даже успел поднять голову, но увидел перед собой лишь окровавленное лицо и оскаленные зубы. Клинок уже летел к нему и, прорезав дугу в густом от чада воздухе, легко, почти не встретив сопротивления, вошел в грудь. Падая, несчастный всхрипнул.
И этого оказалось достаточно, чтобы разбудить остальных.
Поднимаясь, воины шарили по полу и хватали копья. Команды не было, они просто набросились на Эша со всех сторон.
Он разметал их, как детей. Каждому хватало одного удара. Не думая о себе, Эш просто шел к цели и убирал все, что вставало на пути. В этом всеобщем смятении, в этом бурливом хаосе он не издал ни звука. Каждое его движение направлялось отточенным чутьем, инстинктом наступать и только наступать, его рубящие и колющие удары, его блоки и нырки естественным образом совпадали с ритмом шагов.
Еще раньше, чем последний воин свалился на землю, Эш достиг трона, оставив за собой след из красноватого тумана, поднимающегося от изрубленных тел.
Вождь сидел на троне, трясясь от ярости и сжав подлокотники, словно пытаясь и не находя сил подняться. Он был пьян, и дыхание его несло тяжелый запах алкоголя. Грудь вздымалась, будто легким недоставало воздуха, а из приоткрытого рта стекала на подбородок струйка слюны. Безумные глаза взирали на рошуна из-под полуопущенных век.
«Похож на сердитого ребенка», — подумал Эш и тут же отбросил эту мысль.
Смахнув с клинка кровь, он приставил острие к горлу вождя. Дыхание последнего заметно участилось.
— Хут! — рявкнул Эш, заставляя врага поднять голову так, чтобы их взгляды встретились.
Вождь посмотрел на приставленное к горлу лезвие. По канавке легко и свободно, словно вода по промасленному холсту, текла его собственная кровь. Он перевел взгляд на Эша, и под левым глазом дернулась жилка.
— Акужка, — процедил вождь.
Войдя снизу под подбородок, стальной клинок пронзил мозг. Взгляд, только что полный ненависти, потух.
Эш выпрямился и перевел дух. От трона поднимался пар — в последний миг содержимое мочевого пузыря вождя пролилось на пол, словно вода из лопнувшего бурдюка.
Сняв с мертвеца печать, Эш повесил ее себе на шею и, словно вспомнив о чем-то, закрыл вождю глаза.
Потом подошел к деревянному ящику у стены, поднял крышку и вытащил лежавшего там алхаза.
— Все кончено? — прохрипел бедолага, хватаясь за Эша так, словно намеревался не отпускать его до конца жизни.
— Да, — только и ответил Эш.
И они ушли.

Глава 1 
ЩИТ

На гору Истины Бан поднимался не раз и не два. Сама гора представляла собой широкий зеленый холм с плавными склонами и не была очень уж высокой. Однако в то утро она казалась более крутой, чем прежде. Шагая по тропинке, ведущей к плоской, сплющенной вершине, он не находил этому никакого логического объяснения.
— Бан. — Марли потянула его за руку. — Подожди.
Он обернулся. Прикрывшись ладонью от солнца, жена смотрела куда-то вниз. Их десятилетний сын, Джуно, тащился сзади, заметно отстав. Мальчик был мал для своего возраста, и корзинка с продуктами для пикника, похоже, оказалась непосильной ношей. Тем не менее он настоял на том, что понесет ее сам, и от предложений помощи упрямо отказывался.
Бан вытер влажный от пота лоб и тут же ощутил легкий поцелуй прохладного ветерка.
«Не хочу, чтобы он увидел это сегодня».
Поймав себя на этой мысли, Бан вдруг понял, что дело не в крутизне подъема, а в его собственном сопротивлении этому походу.
Вывалившееся из корзинки краснобокое, блестящее, как губная помада, яблоко покатилось по отполированным камням. Джуно остановил беглеца ногой, наклонился и поднял.
— Помочь? — обратился к сыну Бан, стараясь не думать, во сколько обошлось ему и это единственное яблоко, и все остальное, что лежало в корзине.
Джуно ответил сердитым взглядом и, вернув яблоко на положенное место, поправил ношу и продолжил восхождение.
Вдалеке прогремел гром, хотя небо оставалось чистым до самого горизонта. Бан отвернулся и медленно выдохнул, надеясь очиститься от непонятного беспокойства, похоже свившего себе гнездо где-то на дне желудка.
Маскируя тревогу, он натянуто улыбнулся. Этому трюку, как и некоторым другим, Бан научился за годы службы в Красной Гвардии. Просто растягиваешь губы, и бремя забот уже не так сильно давит на плечи.
— Приятно видеть, что ты еще улыбаешься, — заметила Марли. В уголках ее карих глаз собрались морщинки. В холщовой перевязи за спиной спала, приоткрыв ротик, их маленькая дочка.
— Приятно провести денек вдали от крепостных стен. Хотя я предпочел бы любое другое место.
— Если он достаточно взрослый, чтобы спрашивать, пусть и увидит. Нельзя вечно скрывать правду.
— Нельзя, но попытаться можно.
Она нахмурилась, но еще крепче сжала его руку.
Раскинувшийся внизу город Бар-Хос напоминал бурлящую реку. Сотни кружащих над бухтой чаек создавали картину снежной бури, разыгравшейся над вершинами далеких гор. Птицы то взмывали вверх, то падали камнем вниз, и их отражения в застывшей глади воды тоже метались беспорядочно между стоящими на якоре кораблями. Солнечные лучи отражались от зеркальной поверхности, яркие блики окрашивали картину в цвет красного золота. Большую же часть города скрывало колышущееся знойное марево; фигурки людей, снующих по погруженным в глубокую тень улицам, выглядели крохотными и нечеткими. С куполов Белого Замка разливался колокольный звон, а от Стадиона Оружия доносились звуки горнов. В туманном от пыли воздухе то и дело вспыхивали зеркалами корзины купеческих воздушных шаров, привязанных к стройным башенкам. Еще дальше, за северными стенами, поднявшийся от пилонов воздухопорта корабль медленно поворачивал па восток, отправляясь в опасный путь к Занзахару.
Все это казалось Бану странным и непонятным. Жизнь — по крайней мере, внешне — шла своим чередом, хотя сам город стоял буквально на краю пропасти.
— Чего ты ждешь? — пропыхтел Джуно, нагоняя наконец родителей.
Бан улыбнулся, теперь уже по-настоящему, без притворства:
— Ничего.

В такие дни — а День Глупца приходился на самый пик лета — многие горожане предпочитали спекшимся от жары улицам Бар-Хоса прохладу горы Истины. Разбитый на ее вершине террасный парк предлагал убежище от зноя, а с моря постоянно дул освежающий ветерок. Ближе к парку тропинка стала выравниваться, и идти было легче. Джуно, успевший приладиться к своей ноше, воспользовался этой возможностью и, прибавив шагу, вырвался вперед и даже обогнал еще нескольких человек, которые, похоже, никуда не спешили. Вместе они обошли стороной зеленую полянку, где между запускавшими воздушного змея детьми уже разгорался спор из-за места в очереди. Чуть дальше, под ветвью высохшего дерева, расположившийся на скамейке старый монах прихлебывал вино из бутылки и внушал что-то прилегшему у его ног псу. Пес, похоже, не слушал.
Новый раскат грома прозвучал громче и отчетливее, что было неудивительно, поскольку теперь они находились ближе к южным стенам. Джуно оглянулся на родителей.
— Ну же, поторопитесь. — Он уже с трудом скрывал нетерпение.
— Надо было захватить воздушного змея, — заметила Марли. Детишки у них за спиной уже не только перестали цапаться, но и успели отправить в полет склеенного из бумаги и перьев змея, который плыл теперь в вышине.
Бан кивнул, но промолчал. Внимание его привлекло здание, стоявшее на вершине холма и расположенное в самом центре парка. Высокие стены окружал кустарник, а сотни окон, все с белыми рамами, отражали либо небо, либо пустоту — в зависимости от того, куда смотрел Бан. Сам он бывал в этом здании едва ли не ежедневно, поскольку состоял в должности адъютанта при генерале Криде. Взгляд его сам по себе отыскал окна военного министерства, где находился и кабинет генерала. Может быть, и старик сегодня там? Стоит у окна, смотрит вниз?
— Бан. — Жена укоризненно покачала головой и потянула его за рукав.
В конце концов они все же добрались до южной окраины парка. Джуно шел впереди, петляя между расположившимися на траве группками, но замедляя шаг каждый раз, когда ему открывался вид на город. В какой-то момент мальчик все же остановился, и корзинка незамедлительно выскользнула из рук.
Подойдя к сыну, Бан принялся собирать рассыпавшееся содержимое. При этом он внимательно и даже настороженно, как и тогда, когда тот делал свои первые, еще неуверенные шажки, поглядывал на Джуно. Раньше мальчику запрещали самостоятельные посещения горы Истины, но в последний год он постоянно просил и даже умолял сводить его туда, раззадоренный рассказами побывавших на холме друзей. В первую очередь Джуно хотел сам понять, почему это место назвали горой Истины.
Что ж, теперь узнает и запомнит навсегда.
Отсюда, с южной стороны высочайшего городского холма, море открывалось наблюдателю как с востока, так и с запада. Впереди же протянулся длинный, шириной в пол-лака коридор суши, Ланс, уходящий к далекому континенту, представленному в этот день едва различимыми на горизонте контурами. В самом узком месте полуостров пересекали сложенные из серого камня южные стены Бар-Хоса, более известные как Щит.
Стены эти — защищавшие город, а также остров Хос, житницу Мерсианских островов, от вторжений с суши на протяжении трех с лишних столетий — достигали в некоторых местах высоты девяносто футов. Во многих местах их венчали орудийные башни. Именно от них получил свое имя и город Бар-Хос — «Щит Хоса». Всего защитных линий насчитывалось шесть; по крайней мере, так было до прибытия маннианцев, захватнические намерения которых подтверждали развернутые боевые стяги. Теперь путь неприятелю преграждали только четыре каменных пояса, причем два были возведены относительно недавно. В дальней, ставшей теперь передовой, стене не осталось ни ворот, ни проездов — все они были заложены камнем и залиты раствором.
Гора Истины предлагала самый лучший обзор, и только отсюда простые горожане могли увидеть, что за противник угрожает Бар-Хосу и какой силы натиск сдерживают старинные стены. Вот и Джуно удивленно заморгал, окинув взглядом расположившееся за Щитом войско маннианцев. Казалось, узкую равнину затопил белый поток, наглядно демонстрировавший внушительную мощь Четвертой Имперской армии.
По мере того как пытливый детский ум вбирал новые детали, юное лицо бледнело, а глаза расширялись.
Весь Ланс был занят теперь палаточным городком, аккуратно разделенным прямыми улицами деревянных строений. Между палаточным городком и Щитом пролегли бесчисленные линии земляных укреплений, защитных валов, воздвигнутых поперек пыльной желтой равнины, и извилистых канав, заполненных черной водой. За этими укреплениями расположились пушки и осадные орудия, напоминающие дремлющих под жарким солнцем чудовищ. Обстреливая город, чудовища извергали дым и огонь. Канонада эта, неторопливая, но ведущаяся с пугающей регулярностью, продолжалась — чего никто не ожидал — последние десять лет.
— Ты появился на свет в первый день штурма, — сказала Марли, доставая из корзины буханку сладкого медового киша. — Схватки начались рано, и ты был такой маленький... как зернышко. Думаю, случилось так из-за потрясения — в то утро погиб мой отец.
Джуно как будто и не слышал мать; все внимание мальчика занимала открывшаяся ему картина. В прошлом он неоднократно просил рассказать о дне своего рождения — и получал максимально урезанную версию с изложением голых фактов. У каждого из родителей имелись веские и несовпадающие причины не вспоминать без крайней необходимости тот далекий уже день.
Когда-нибудь узнает, подумал Бан, опускаясь на траву и окидывая панораму взглядом профессионала. Слова жены встряхнули память, вызвав череду непрошеных воспоминаний.
Когда началась война, ему только-только исполнилось двадцать три. Бан до сих пор хорошо помнил, где находился в тот день, когда пришли известия о первых беженцах с континента. Он сидел в баре «Пьяный монах», уже не вполне трезвый после четырех кружек черного эля, так и не заглушивших мучившую его жажду. Настроение было паршивое: работа клерком в городском воздухопорте давно опротивела, необходимость безмолвно сносить придирки бригадира, коротышки диктатора наихудшего образца, раздражала донельзя, а зарплату они с Марли с трудом растягивали до конца каждой недели.
Первым тревожное известие доставил только что вернувшийся с юга торговец шкурами. В баре толстяк появился раскрасневшийся и потный, как будто бежал всю дорогу. Патия пала, с порога объявил он срывающимся голосом. Патия, их южный сосед, считалась традиционным врагом Бар-Хоса, и именно для защиты от нее возвели когда-то Щит. В баре эту новость приняли в наступившей вдруг мертвой тишине. Шок и удивление возрастали и равной пропорции по мере того, как торговец продолжал рассказ. Король Оттомек V, презираемый народом тридцать первый монарх династии Сансе, имел глупость попасть в плен живым. Его привязали к белой лошади, которую прогнали галопом по улицам покоренного Байрата. К концу пути несчастный почти полностью лишился кожи, а также носа, ушей и гениталий. Едва живого, свергнутого короля бросили в колодец, где он продержался целую ночь, моля о пощаде и получая в ответ насмешки. На рассвете колодец забросали камнями.
Судьба злосчастного монарха произвела впечатление даже на не отличающихся особой чувствительностью завсегдатаев пивной: кто-то качал головой, кто-то проклинал маннианцев. Бану стало не по себе, поскольку плохие новости касались всех. Сколько он помнил себя, маннианцы постоянно вели захватнические войны, покоряя один за другим народы, жившие вокруг внутреннего моря Мидерес. Никогда, однако, они не подходили так близко к Хосу. Вокруг него разгорался спор: посетители кричали, выражая чувства, и даже пытались шутить. Бан вышел на улицу и поспешил домой, к жене, с которой жил чуть больше года. Взбежав по ступенькам в их маленькую сырую комнатушку, расположенную над общественной баней, он выложил новости одной тирадой — длинной, отчаянной и произнесенной не вполне трезвым голосом. Марли попыталась успокоить его мягкими словами, а потом даже приготовила чи. Удивительно, что руки у нее совершенно не дрожали. Потом они занялись любовью — Бану требовалась какая-то разрядка — на скрипучей кровати, и она постоянно смотрела ему в глаза.
Вечером они вдвоем поднялись на плоскую крышу, откуда слушали — вместе с другими горожанами — крики и мольбы тысяч беженцев, столпившихся у крепостных стен. В отношении к этим несчастным мнения жителей Бар-Хоса разделились: одни требовали открыть ворота, другие, распаляясь, насылали проклятия на головы извечных врагов. Бан помнил, что Марли тихонько молилась за «бедняжек», обращаясь к Эрес, великой Матери Мира, и ее накрашенные губы зловеще шевелились в чудном свете повисшей над южным горизонтом двойной луны. «Сжалься, милосердная Эрес, позволь им войти в город, позволь обрести убежище».
Открыть ворота распорядился на следующее утро сам генерал Крид. Хлынувшие в город беженцы рассказывали страшные вещи об убийствах и предании огню целых поселков, жители которых оказали сопротивление захватчикам.
И все же большинство горожан полагали, что уж им-то ничто не угрожает. Великий Щит защитит всех. К тому же маннианцы будут слишком заняты установлением своего порядка на завоеванных южных территориях.
Бан и Марли жили как могли. Она снова забеременела и старалась не принимать ничего близко к сердцу, чтобы избежать еще одного выкидыша. Марли пила травяные отвары, которыми ее снабжала повивальная бабка, и часами просто сидела у окна, глядя на улицу и инстинктивно, оберегая ребенка, держа руку на животе. Иногда к ним приходил ее отец, мужчина громадного роста, настоящий великан, с суровым лицом и постоянно прищуренными глазами — с возрастом у него ухудшилось зрение. Дочь была его сокровищем, и двое, отец и муж, словно соревнуясь друг с другом, окружали ее невыносимой заботой и вниманием. В конце концов терпение лопалось и Марли взрывалась, но даже это останавливало их ненадолго.
Прошло около четырех месяцев, прежде чем Бар-Хос услышал о приближении имперской армии. Настроение горожан почти не изменилось. В конце концов их защищали шесть стен, высоких и прочных. Тем не менее городской совет объявил набор добровольцев в ряды Красной Гвардии, изрядно сократившейся за предыдущие десятилетия мира. Бан вряд ли подходил на роль солдата, но, будучи романтиком в душе и чувствуя ответственность за жену, ребенка и дом, остаться в стороне не мог. Бросив без лишнего шума работу — однажды утром он просто не пошел в контору, испытав злорадное удовольствие при мысли о том, как бесится в его отсутствие бригадир, — он в тот же день записался в ряды защитников города. На построении у главной казармы ему вручили старый, с зазубринами меч, красную, отдающую плесенью шерстяную накидку, круглый щит, кирасу, пару наголенников, не по размеру большой шлем и... одну-единственную серебряную монету. Каждое утро он должен был являться на Стадион Оружия для военных занятий.
Бан еще не успел запомнить имена всех товарищей по роте, таких же зеленых новичков, как и он сам, когда подъехавший к воротам маннианский герольд потребовал сдать город. Условия капитуляции были просты: откройте ворота, и большинство пощадят; будете драться — погибнут или попадут в рабство все. Сопротивляться божественному предопределению Святого Манна, громогласно объявил герольд, бессмысленно и невозможно.
Кто-то из стоявших на стене метким выстрелом сбросил герольда с коня. Гвардейцы встретили успех товарища восторженными криками — первая кровь.
А город затаил дыхание — что же будет дальше?
Поначалу в это просто не верилось. Целых пять дней Четвертая Имперская армия сосредотачивала силы для осады. Десятки тысяч воинов занимали четко определенные позиции, ставили палатки, возводили земляные валы, рыли рвы, подтаскивали невиданного размера и мощи орудия, поднимали высоченные осадные башни — и все это на глазах у защитников Бар-Хоса.
Первый залп начался с пронзительного одиночного свистка. И тут пушечные ядра ударили в стену, а одно, перелетев ее, упало на сосредоточившихся в тылу резервистов и взорвалось с оглушающей силой. Гвардейцы на парапете укрылись и стали ждать.
В то утро, когда случился первый сухопутный штурм, Бан с несколькими другими новобранцами стоял за главными воротами первой стены. На одной его руке висел тяжелый щит, в другой он держал меч. Никто толком не выспался. Всю ночь на них сыпались вражеские снаряды, и всю ночь с неприятельских позиций доносились пронзительные, рвущие нервы звуки горнов. Теперь, на рассвете, он думал только об одном: там, дома, его беременная жена сходит с ума от беспокойства за мужа и отца.
Маннианцы налетели, как перекатившаяся через скалы волна. Вооружившись лестницами и выдвинув вперед осадные башни, они атаковали укрепления мощной, сметающей все на своем пути шеренгой. С ужасом и изумлением Бан взирал на то, как закованные в белые латы люди бросаются на защитников города, вздрагивал от безумных воинственных воплей, каких не слышал никогда раньше, и режущих ухо завываний, произвести которые не могла, казалось, человеческая глотка. Он знал, что имперские солдаты употребляют перед боем какой-то наркотик, помогающий рассеять страх. И действительно, маннианцы дрались неистово, как бешеные, с полнейшим пренебрежением к смерти. Их свирепость поражала оборонявшихся. Защитные линии прогнулись.
По сути, то была бойня. Люди падали со стен и разбивались насмерть. Кровь стекала по желобам парапета, как дождевая вода, и пробегавшим под ними солдатам приходилось поднимать над головой щиты. Где-то там, наверху, в этом кровавом хаосе сражался его тесть. Бан не видел, как он упал.
Откровенно говоря, в тот день он вообще не воспользовался мечом и даже не сошелся лицом к лицу с неприятелем.
Бан стоял плечом к плечу с другими солдатами своей роты, со многими из которых еще не успел перекинуться и парой фраз. Бледные как мел, притихшие, они вовсе не рвались в бой. Затаив дыхание, он вслушивался в звуки схватки и ощущал предательскую слабость во всем теле и головокружение, подобное тому, что испытываешь при свободном падении. Меч он держал перед собой, как палку, да и воспользоваться им вряд ли смог бы с большей пользой.
Кто-то не выдержал и наложил в штаны. Распространившаяся вонь вовсе не способствовала пробуждению мужества у остальных, вызвав лишь желание бежать куда подальше. Новобранцы дрожали, как жеребята, застигнутые пожаром в конюшне.
Бан так и не понял, почему распахнулись ворота. Только что они все стояли за ними, массивными и прочными, казавшимися неприступными. Сосед слева, пекарь Ралл, бормотал что-то насчет того, что шлем и щит купил за свои деньги, на базаре, но Бан почти не слушал. И вдруг некая сила швырнула его на землю, и он обнаружил, что лежит на спине, хватая ртом воздух, что голова гудит, а в ушах стоит звон. Он попытался вспомнить свое имя и что здесь делает, почему видит над собой молочно-голубое небо с проносящимися по нему клубами пыли.
Подняв голову, Бан увидел, что все вокруг усыпано каменными осколками. Пекарь Ралл кричал что-то ему в лицо, неестественно широко раскрывая рот. Левой рукой пекарь поддерживал обрубок правой — оторванная кисть болталась на тонком, как бечевка, сухожилии. Ударившая вверх струя крови изогнулась аркой и блеснула, поймав солнечный луч. Только тогда Бан почувствовал боль, что впилась зубами в его разорванные щеки. Почувствовал и горячее дыхание Ралла на своем лице, хотя криков его так и не слышал. Повернув голову, он посмотрел на ворота между ногами оставшихся стоять людей, но увидел жуткую мешанину окровавленного мяса, костей и хрящей, в которой еще шевелилось что-то живое. Ворот уже не было. Их место заняла плотная завеса черного дыма, сквозь которую тут и там прорывались вопящие белые фигуры.
Бан кое-как поднялся. Те из его роты, кто еще уцелел, побежали к бреши. Предприятие это выглядело чистым безумием: плохо вооруженные и не обученные ремеслу войны крестьяне и торговцы бежали к тем, кто пришел убивать. Он смотрел на них, и в какой-то момент что-то полыхнуло в нем самом. Ему передался их порыв, их отчаянная смелость. Там, где повсюду лежали мертвые товарищи, где бродили обезумевшие от боли раненые, они нашли в себе мужество броситься на врага. Что-то шевельнулось в нем. Он вспомнил про меч и уже собрался побежать на помощь тем немногим, кто пытался преградить путь смертоносному потоку.
Но меча в руке почему-то не было. Бан поискал его взглядом и снова увидел стоящего на коленях старика Ралла, который все еще кричал что-то.
«Что ему нужно? Уж не ждет ли, что я поправлю ему руку?»
У самих ворот защитников города рубили как капусту. Как-никак, они были всего лишь зелеными новобранцами, столкнувшимися с закаленными ветеранами. За спиной у Бана орал, брызжа слюной, сержант. Его никто не слушал. Все кричали, толкались, ругались и не желали становиться в строй.
Бан понял, что все бесполезно. К тому же он лишился меча. Конечно, на земле валялось немало оружия, но не было нужного, с правильным номером на рукояти, а для него было жизненно важно найти именно свой, выданный ему клинок. Возможно, если бы поиски увенчались успехом, он тоже бы погиб в тот день. Но в какой-то момент потребность драться испарилась, и Бан поймал себя на том, что больше всего хочет еще раз увидеть Марли. Увидеть их ребенка, когда тот родится. И просто жить.
Подхватив старика Ралла, он взвалил его на плечо. Ноги подгибались, колени дрожали, но страх придал дополнительную силу. Вместе с толпой охваченных паникой людей, увлекаемый ею, он добрался до ворот второй стены. Никто уже не кричал, никто не разговаривал, слышалось только сопение и надсадный кашель. Даже Ралл перестал вопить и принялся благодарить его, роняя слова в такт неровным шагам Бана.
Разгром был полный, и таким же было отступление. Сотни людей спасались бегством, бросая оружие и щиты. Расстояние между двумя стенами было невелико, но ноша быстро тяжелела, так что Бан неизбежно стал отставать от основной массы. Пекарь подгонял его, предупреждая, что враг уже близко, но Бан и не нуждался в подсказке, он уже слышал за спиной дикие завывания разгоряченных преследователей.
Они были последними, кто успел проскочить в ворота, перед тем как громадные створки с грохотом сошлись и закрылись. Менее удачливые остались по ту сторону. Они стучали, требовали и просили. Кричали, что дома у них жены и дети. Проклинали и умоляли. Их не впустили.
Свалившись без сил на землю, Бан слышал крики несчастных и больше всего на свете радовался тому, что там остался не он.
А потом, даже не попытавшись встать, долго лежал, уткнувшись лицом в грязь, и плакал.
Теплый и влажный порыв ветра промчался над горой Истины. Бан выдохнул задержавшийся в легких воздух и вернулся в настоящее, на холм, на залитую летним солнцем вершину. Его сын все еще смотрел вниз, на стены.
— Пить будешь? — спросила Марли, протягивая мужу кувшин с сидром. Двигалась она осторожно и говорила негромко, чтобы не разбудить уснувшую дочь. Во рту пересохло. Бан отпил немного, подержал во рту сладковатый сидр, проглотил. Интересно, что же так привлекло внимание сына.
Обстрел велся и сейчас, хотя и не слишком интенсивный. Время от времени какой-то снаряд ударялся о пока еще не поврежденную внешнюю стену и, срикошетив, падал на землю. В первую очередь надежной защитой служил огромный земляной гласис, отражавший или поглощавший вражеские снаряды. Только благодаря таким вот нововведениям город выдерживал непрерывную осаду маннианцев на протяжении столь многих лет. И все же кое-где укрепления осели, а в зубцах зияли бреши. Где-то там, за кучками камней и уцелевшими башенками прятались бойцы Красной Гвардии и среди них артиллерийские расчеты, обслуживавшие баллисты и пушки, которые постоянно вели огонь по неприятельским позициям.
За тремя другими, внутренними стенами возводилась между тем еще одна. Пока под неослабевающим напором маннианцев, стоившим им немалых материальных затрат, пали четыре оборонительных рубежа. Защитникам Бар-Хоса за то же время удалось возвести два новых, но все понимали, что вечно так продолжаться не может. Последнее строительство шло в непосредственной близи от канала, разрезавшего Ланс и соединявшего два залива. От канала было уже рукой подать до горы Истины, за которой лежал сам город.
Рано или поздно им просто не хватит места.
Внимание Джуно привлекла внешняя стена. Та, что и подвергалась сейчас обстрелу. Кроме баллист и пушек, время от времени напоминавших врагу о своем существовании, здесь стояли краны, поднимавшие на стену огромные ковши, заполненные камнем и землей. Одни рабочие то и дело исчезали из вида, спускаясь на веревках с дальней стороны стены, другие просто высыпали содержимое ковшей на гласис. На глазах у Бана и сына группа рабочих исчезла вдруг в облаке разлетевшегося мусора.
Джуно ахнул.
— Посмотри туда. — Бан протянул руку, отвлекая сына от страшного зрелища и направляя его внимание к объектам, расположенным между двумя стенами. Издалека они напоминали башни, хотя и не отличались высотой и были открыты со всех сторон. — Минные шахты, — объяснил он. — Подземная война не останавливается ни на час, и те, кто спускается туда, стараются не позволить врагу подорвать стены.
Мальчик посмотрел наконец на отца:
— Не совсем то, что я ожидал увидеть. И ты воюешь там каждый день?
— Далеко не каждый. Боев сейчас почти не бывает. По большей части все идет вот так.
Слова отца, похоже, произвели впечатление на мальчика. Он задумался. Заметив в глазах сына гордость, Бан отвернулся и с усилием сглотнул. Джуно знал, что его дед погиб, защищая город, и уже носил на поясе старый кинжал старика. Бан не сомневался, что и сегодня, возвратившись домой, он потребует дать несколько наглядных уроков по его применению. Джуно постоянно говорил о том, что, когда подрастет, пойдет по стопам отца. Поощрять такого рода амбиции Бан не собирался. Пусть уж лучше сын станет странствующим монахом или запишется матросом на какую-нибудь торговую посудину. Только бы не остался здесь, где его ждет неизбежный конец.
Словно угадав настроение отца, Джуно негромко спросил:
— Сколько еще мы сможем продержаться?
Бан удивленно моргнул. Вопрос солдата, а не мальчишки.
— Папа?
Он едва не солгал, хотя и понимал, что это было бы оскорбительно для мужающего парня. Но рядом сидела Марли, воспитанная на том, что человек всегда должен смотреть правде в лицо, какой бы горькой она ни была. Бан знал, что и сейчас жена навострила ушки, ожидая его ответа.
— Мы не знаем, — признался он и на мгновение зажмурился от ударившего в глаза ветра. На губах появился вкус соли. Словно от засохшей крови.
Открыв глаза, Бан увидел, что Джуно снова смотрит на стены и на маннианский лагерь и как будто считает видимые знамена: с одной стороны хосские, со щитом, и мерсианские, с завитком на сине-зеленом фоне; с другой — имперские, с красной рукой Манна — край мизинца срезан, — вышитой на белом поле. Знамен этих были сотни.
— Надежда есть всегда, — сказала Марли, желая ободрить сына.
Джуно снова посмотрел на отца.
— Да, надежда есть всегда, — согласился Бан, так и не найдя сил ответить на вопрошающий взгляд сына.

Глава 2 
БУН

Его снова толкнули. Сильнее. Ногой.
— Твой пес. — Голос проникал через тонкое одеяло. Женский. Недовольный. — По-моему, он сдох.
Нико заставил себя приоткрыть глаза. Чуть-чуть, чтобы утренние лучи запутались в ресницах. Свет был слишком яркий. Вылезать из-под теплого одеяла не хотелось. Да и рано еще.
— Отстань, — пробормотал он.
Одеяло слетело, и свет залил его целиком. Нико прикрылся ладонью и, щурясь, выглянул в щелочку между пальцами. Над ним, подбоченясь, стояла девушка. Лена, вспомнил он.
— Твой пес, — повторила она. — Похоже, сдох.
Смысл ее слов дошел не сразу. В последние дни переход от сна к бодрствованию давался трудно: утро не сулило ничего хорошего, и встречать очередной унылый день не было ни малейшего желания.
— Что? — Он сел и хмуро посмотрел на девушку. Потом, с той же недовольной миной, на солнце, которое, судя по всему, поднялось на несколько часов раньше и забралось довольно высоко. Бун лежал рядом, там же, где и уснул накануне вечером. Пес еще спал, но над его мордой кружились мухи. — Что?
Нико отогнал мух, погладил собаку до светлой шерсти. Бун не шевелился.
— Он все утро такой, — донесся как будто издалека голос Лены. — И с нами скоро будет то же самое, если не добудем приличной жратвы.
— Бун?
В безжалостно ярком свете пес выглядел далеко не лучшим образом: худой, с торчащими ребрами и резко очерченным позвоночником. Кожа да кости. Некоторое время Нико ждал, в глубине души надеясь, что Бун дернет ухом или подаст какой-то другой знак, указывающий на то, что жизнь еще не покинула его, что он просто спит.
По пес не шевелился.
Нико снова лег на траву, натянул на голову одеяло и положил руку на неподвижный бок старого друга.

Летняя сушь запекла землю, так что Нико сначала разбил твердую, как камень, глину ножом и только потом вы копал могилу голыми руками. Он выбрал место под старым деревом, к югу от парка и неподалеку от их стоянки. Работать пришлось под пристальными, жадными взглядами. В последние месяцы он не раз отгонял желающих выкрасть собаку. Изголодавшие, отчаявшиеся люди иг брезгуют ничем. Нико кричал на них, иногда швырял палки. Бун обычно стоял рядом и рычал. Теперь сил хватило только на сердитый взгляд. По перепачканному пылью лицу текли, оставляя грязный след, горючие слезы.
«Убью любого, кто только тронет», — поклялся Нико.
Пес весил не больше связки хвороста. Нико поднял его
опустил в неглубокую ямку. Постоял на коленях, поглаживая некогда шелковистый, с золотым отливом мех. Над телом снова кружили мухи.
Щенка принес домой отец. Нико и самому было лишь несколько месяцев.
— Это твой товарищ. Его дело — присматривать за тобой, — объяснил отец, когда Нико подрос.
К тому времени Бун и сам вырос и превратился в здоровую, сильную собаку. Мальчик и пес были неразлучны. Бун принадлежал к породе, выведенной специально для охоты на медведей и оленей; ему бы носиться по лугам и лесистым склонам. Последний год, прожитый впроголодь на городских улицах, не пошел Буну на пользу.
И вот...
С тяжелым сердцем Нико сгреб землю в могилу и разровнял небольшой холмик.
— Прощай, Бун. — Голос сорвался на сухой шепот, прозвучавший печально, как стон ветра под пустым небом.
Он поднялся, нахлобучил на голову соломенную шляпу. Хотелось сказать что-то еще, но слова, обычно легко соскакивавшие с языка, куда-то подевались.
Поперек могилы лежала тень: крепкое тело, ноги расставлены, руки сжаты в кулаки, голова под шляпой напоминает что-то несуразное. Сухая глина казалась под тенью черной.
— Прости, что я взял тебя в город. Но я рад, что мы были здесь вместе. Без тебя я бы не продержался так долго. Ты был верным другом.
В подавленном настроении он спустился к искусственному озеру, отыскал свободное место на берегу и вымыл руки. Под ногтями осталась грязь. Копая, он содрал кое-где кожу, и кровь расплывалась крохотными облачками в мутной воде.
Нико достал из мешка кусочек ароматической коры, окунул в воду и стал тереть зубы. На губах оставался неприятный, гнилостный привкус. Как силос. Он сплюнул и насухо вытер губы рукавом. Потом долго, до рези в глазах, смотрел на отражавшийся в воде ослепительно-яркий диск солнца.
Бродившие бесцельно мысли понемногу возвращались, осторожно занимали привычные места. «Прогуляйся. Встань и прогуляйся. Просто пройдись».
Нико поднялся, подобрал и закинул за спину мешок с нехитрыми пожитками. «Вот и все твое богатство». В голову ударила кровь. Он покачнулся. Слабость и тошнота накатили одновременно. Парк был полон людьми, главным образом беженцами. Заросшие высокой травой лужайки давно вытоптаны. От деревьев остались торчащие из земли жалкие обрубки. Нико осторожно переставил ногу и, поймав ритм движения, медленно двинулся вперед. Никакой цели не было, и он просто брел между навесами, деревянными будками, пестрыми палатками, сшитыми из старой одежды. Грязные, худые как щепки детишки. Мужчины и женщины с пустыми глазами, из последних сил поддерживающие друг друга. Иногда встречались хосы, но куда больше было южан, патианцев и наталийцев. Попадались и появившиеся в последнее время северяне, беженцы с Лагоса и Зеленых островов. Хотя их и было уже немало, держались они непривычно тихо. Тут и там лаяли собаки. Хныкали младенцы, которым недоставало материнского молока. И все же большинство приберегало силы для чего-то более важного, чем пустые разговоры.
Запах готовки пробудил дремавший желудок, и в животе заурчало. Две последние недели он не ел ничего, кроме так называемого «супа нищих» — горячего чи с кусочками киша. На такой диете долго не протянешь. Штаны снова сползали, хотя он лишь пару дней назад пробил в ремне новую дырку. Иногда ему казалось, что грязная рубашка уже цепляется за проступившие под кожей ребра. Лена права: если он в самое ближайшее время не добудет приличной еды, то просто сляжет и умрет. Как Бун.
«Просто иди», — шепнул внутренний голос.
Протиснувшись через главные ворота парка Солнечной Ласточки, Нико оказался в жилом квартале. Люди здесь прогуливались неторопливо, занятые приятными разговорами или погруженные в какие-то свои мысли. По мостовой катились, дребезжа, рикши с одиночными пассажирами. С юга доносилось громыханье орудий.
Нико направился к центру города. Босые подошвы громко шлепали по камням. Пройдя несколько кварталов, он свернул за угол, вышел на улицу Лжи и как будто переместился из глубокой пещеры в ревущий ураган. Здесь предпочитали не говорить, а кричать. Целые орды уличных артистов трясли колокольчиками, пиликали на скрипках и дули в рожки. На протянутых через улицу бечевках болтались колокольчики. Звенели монеты. Казалось, жители Бар-Хоса озабочены лишь тем, чтобы произвести как можно больше шума и не слышать ничего, что напоминало бы о длящейся много лет осаде.
Деревья здесь растянулись едва ли не до самого конца улицы. На голой ветке одного из них, склонившегося в сторону мостовой, сидела, с любопытством поглядывая вниз, черно-белая сорока. Нико привычно кивнул птичке.
Обычный жест, но в этот раз кивок отозвался воспоминанием о другом утре. Утре того дня, когда он навсегда ушел из дома.
Тогда он тоже видел пику. Птаха проводила его, выскользнувшего из дома на рассвете с мешком на плече и забитой романтической чушью головой, пронзительным щебетом, весьма напоминающим издевательский смешок. Нико всегда относился к пике так же, как и к связанному с ней дурацкому суеверию. И все же он кивнул ей, как всегда делала его мать, а потом свернул на тропинку, которая вела к прибрежной дороге, и уже через четыре часа оказался в городе. В тот день ему вовсе не хотелось искушать судьбу.
Понимание того, что уход из дома вовсе не такое радостное событие, каким оно представлялось раньше, пришло довольно быстро. С каждым шагом в груди росло и обострялось чувство вины. Он знал, что мать сильно расстроится, когда обнаружит, что сын ушел от нее, даже не попрощавшись. И Бун... Бун тоже будет тосковать... по-своему, по-собачьи.
Перед тем как уйти, Нико осторожно погладил старого друга, спавшего на старом одеяле у него под кроватью. Годы брали свое, и Бун уже не вскакивал с первым светом. Пес тихонько тявкнул, но глаз не открыл.
— Я не могу взять тебя с собой, — прошептал Нико. — Тебе в городе не понравится.
Сомнения еще оставались, а потому он не стал задерживаться и торопливо сбежал по ступенькам.
Как бы там ни было, чувство вины его не остановило, хотя потом, когда он подходил к дороге, ударило с новой силой. Позади остались рощи палочного дерева и колышущиеся под ветром заросли красной травы, а впереди лежало бескрайнее неизведанное пространство и пугающее, неопределенное будущее. Смущенный и ни в чем уже не уверенный, он, наверное, повернул бы обратно, вернулся в дом, где прошло детство, если бы мог рассчитывать на какую-то мало-мальски приемлемую альтернативу. Но никакой альтернативы не было. Уж лучше убежать, чем жить в этой гнетущей атмосфере, в одном доме с Лосом, последним «дружком» матери. Мошенником и негодяем. Человеком, которого он презирал.
В то утро ему исполнилось шестнадцать. Свернув за угол, потеряв из виду родной дом, он испытал такое беспокойство, такое одиночество, такой упадок духа...
Услышав за спиной мягкие, приближающиеся шаги, Нико невольно улыбнулся.
Настигнув его, Бун радостно завилял хвостом.
— Иди домой! — прошипел Нико без особой, впрочем, искренности.
Высунув язык, пес тяжело дышал, всем своим видом демонстрируя, что намерен сопровождать друга, куда бы тот ни направил стопы.
Нико предпринял еще одну, не слишком убедительную попытку прогнать пса, но быстро сдался и похлопал Буна по загривку.
— Ну, тогда идем.
Солнце уже светило ярче.
Так началась их самая долгая прогулка.
Теперь, вспомнив тот день, Нико улыбнулся. Как же давно это было. Казалось, прошла целая вечность. А на самом деле всего лишь год. Перемена — вот истинная мера времени. Перемена и потеря.
Теперь Нико шел вместе со всеми, в общем направлении к базару или бухте. Куда именно, он еще не решил, потому что и не думал. По обе стороны от него высились трех- и четырехэтажные здания. Взгляд скользил по крышам, где жильцы выращивали зелень. В вышине, над каминными трубами, застыли воздушные шары, удерживаемые прочными канатами. Под ними болтались плетеные корзины. Из одной выглядывал мальчишка. Заслонившись ладонью от солнца, он смотрел в сторону побережья — с находящихся там сигнальных платформ поступали уведомления о приближающихся торговых кораблях. Слепящее солнце безжалостно выбеливало голубое полотно неба. Кружившие над шарами чайки казались крохотными песчинками.
На перекрестке Нико по привычке свернул налево, на улицу Гато. К базару. Выбор неосознанный, а потому еще более странный. Базар — не самое подходящее место для человека без средств и с пустым желудком. Но именно там они с матерью продавали сваренный дома самогон, когда раз в месяц приезжали в город на скрипучей телеге. Зарабатывали мало, но Нико ждал этой поездки весь месяц, как волнующего и вместе с тем безопасного — рядом всегда была мать — приключения.
Едва ступив на территорию рынка, Нико чуть не налетел на толкавшего пустую коляску рикшу. В последний момент мужчина успел увернуться. Вот где настоящее столпотворение. Базар, занимавший такую огромную площадь, что его края терялись в дыму и дымке, с одной стороны открывался к набережной и облицованной серым камнем бухте, над которой всегда качался целый лес мачт. С трех других сторон его ограничивали тенистые галереи закусочных, постоялых дворов и храмов, посвященных Большому Глупцу. Между ними тянулись лабиринты палаток и торговых прилавков, где тысячи людей толкались, кричали и жестикулировали, предлагая свой товар. Нико вдруг захотелось затеряться в этой давке, раствориться в толпе, отдаться на волю потоку.
Отогнав жужжащих у лица мух, Нико вдохнул тяжелый, сырой запах пота, острых специй, навоза, благовоний, фруктов. В животе горело. Желудок поедал сам себя и вытягивал соки из изнуренного тела. Кружилась голова. Глаза выискивали исключительно прилавки с продуктами, многие из которых уже наполовину опустели. Мысли вертелись вокруг одного: схватить яблоко, кусок копченого краба... все равно что. Он гнал их, понимая, что, если дойдет до погони, сил, чтобы убежать, не хватит.
На какое-то время, просто для того, чтобы отвлечься от соблазнов, Нико остановился в тени палатки послушать пение уличных торговцев. Мелодии ласкали слух, хотя искать в их словах какой-то глубокий смысл не стоило: продавцы воспевали предлагаемые товары и превозносили установленные на этот день цены. Ни на что особенно не рассчитывая, Нико поинтересовался, нет ли у них какой-нибудь еды в обмен на работу. Все, к кому он обращался, только качали головой, не желая тратить время на попрошайку. Сами едва выживаем, говорили их глаза. Одна старушка, у которой отрезы праздничных кружев соседствовали с корзинами полусгнившей картошки, усмехнулась, как будто услышала занятную шутку. Впрочем, заметив его голодный взгляд и впавшие щеки, она смягчилась.
— Приходи через пару дней. Имей в виду, я ничего не обещаю, но, возможно, мне понадобится небольшая помощь. Придешь?
Нико поблагодарил ее, хотя и знал, что надежды мало. Да и где он будет через пару дней?
Может быть, пора вернуться домой? Что ему делать в городе? В Красную Гвардию не поступить; он много раз пытался записаться добровольцем, как когда-то отец, но его не принимали из-за возраста, а выглядеть старше не получалось. Весь последний год он перебивался редкими случайными заработками, чаще всего в порту, где таким, как он, платили жалкие гроши. Дни в промежутках заполняло отчаяние. Все объяснялось просто: слишком много народу и слишком мало работы. К тому же из-за длительной осады положение с продовольствием постоянно ухудшалось, и выживать становилось все труднее.
Да, рыхлая островная конфедерация под названием Мерсия оставалась свободной, но маннианцы установили эффективную морскую блокаду, так что надежных торговых путей просто не существовало. Поскольку государства Мидереса, за исключением пустынного Халифата на востоке, оказались под властью Империи, то и все прилегающие воды патрулировались имперскими флотами. Единственным торговым маршрутом, связывавшим Бар-Хос с Мерсией, оставался занзахарский, но и на нем конвои подвергались опасности. Пробиваться приходилось с боями, и при этом корабли постоянно становились добычей неприятеля.
Морская и сухопутная блокады служили удавкой, постепенно затягивавшейся на шее Свободных портов, и в результате люди выживали только за счет бесплатного киша, раздачу которого организовал городской совет. Некоторые горожане выращивали что-то на крышах или на крохотных огородиках. Другие становились на кривую дорожку преступлений или проституции. Третьи пытались выдавать себя за монахов Дао, которым закон все еще позволял выпрашивать милостыню на улицах. Большинство же просто голодали, как Нико.
Дома, по крайней мере, не придется беспокоиться о хлебе насущном и крыше над головой. К тому же, зная маму, можно ожидать, что она либо выгнала Лоса, поняв его истинную сущность, либо он сам сбежал от нее, прихватив, несомненно, все более-менее ценное, а значит, место отца занимает кто-то другой.
Останавливало одно: возвращение к матери означало бы признание того, что он неудачник, неспособный стоять на собственных ногах.
«Но ты и есть неудачник. Даже о Буне не смог позаботиться. Дал ему умереть».
Нет, к этому Нико готов еще не был, а потому и мысль о возвращении отогнал решительным кивком.
Время близилось к полудню, и навесы уже трепетали под горячим дыханием асаго, приходившего всегда в это время года и особенно в этот час. Удушающий зной гнал людей с улицы в относительную прохладу ближайших таверн, где жару можно перенести в тишине и покое, в размышлениях о делах или за игрой в иланг, потягивая из крохотных чашек густой чи. Почти не замечая жары и пользуясь тем, что площадь изрядно опустела, Нико направился к ее юго-западному углу, где она выходила к широкой бухте.
Там-то он и обнаружил уличных артистов, облюбовавших это место из-за выгодного положения между гаванью и базаром и близости к основному маршруту, по которому постоянно перемещались в обоих направлениях портовые грузчики. Многие из этой братии уже сворачивались перед сиестой, но самые стойкие — и, скорее всего, самые нуждающиеся — предпочли остаться, невзирая на духоту. Миновав жонглеров, фокусников, предсказателей и монахов с их чашами для подаяний — его мать всегда называла их самозваными побирушками, Нико заметил разыгрывающих некое представление актеров и пробился через толпу поближе к импровизированной сцене.
Труппа состояла всего лишь из трех человек, двоих мужчин и женщины, которых он никогда прежде не видел.
Сюжет представленной ими пьесы не отличался ни изощренностью, ни оригинальностью. Незамысловатая история любви бедного рыбака и прекрасной морской ведьмы излагалась актером помоложе в незатейливом прозаическом стиле, быстро набиравшем популярность в последнее время и вытеснявшем затянутые и скучные старинные саги.
Двое других актеров, мужчина постарше и женщина, передавали действия и чувства своих героев пантомимой. Женщина, высокая, гибкая, восхитительно загорелая, исполняла роль морской ведьмы в соответствующем образу костюме, то есть обнаженная, если не считать длинных золотистых волос и нескольких ниток водорослей, прикрывающих самые пикантные места. Постоянные мелькания то бедра, то соска отвлекали внимание, так что Нико приходилось делать над собой усилие, чтобы кое-как следить за развитием сюжета.
Всем уличным представлениям он предпочитал актеров и смотрел их всегда, когда представлялась такая возможность. На его взгляд, женщина играла прекрасно, а ее таланты выглядели особенно впечатляющими на фоне бездарной игры партнера, державшегося манерно и самодовольно. Неудивительно, что зрители почти не обращали внимания на него и, как и Нико, пожирали глазами женские прелести.
Зачарованный зрелищем, Нико очнулся под аплодисменты, возвестившие трагическое завершение истории: последовав за возлюбленной, несчастный рыбак нашел смерть в морской пучине. Рассказчик уже по пошел по кругу с пустой шляпой, когда Нико наконец опомнился и обнаружил, что стоит с открытым ртом. Актриса тем временем накинула на плечи тонкий халатик и, сняв декоративные водоросли, убрала их в деревянное ведерко. Откинув за спину волосы, она оглянулась на публику и перехватила восторженный взгляд юноши.
Случись такое год назад, он растерялся бы и смущенно отвел глаза, но теперь, пожив в городе и получив свою долю таких взглядов, Нико чувствовал себя увереннее. Он знал, что пользуется популярностью у прекрасного пола, хотя и не понимал, чем это объясняется. Каким-то уж особенно привлекательным он себя не считал и всегда, даже когда жил дома и не страдал от недоедания, был худым. Собственное лицо, когда Нико изучал свое отражение в потускневшем зеркальце матери, казалось ему странным: нос слегка вздернутый, губы слишком широкие и полные, щеки в веснушках, как у девчонки, а между бровями, если присмотреться повнимательнее, можно увидеть два маленьких круглых шрама — память о перенесенной в детстве ветрянке.
Честно говоря, Нико так и не понял, чем заслужил столь пристальное внимание соблазнительной актрисы. Ему достало твердости выдерживать ее спокойный, оценивающий взгляд достаточно долго, чтобы это время исчислялось секундами. Потом ее уверенность перевесила его дерзость, и он отвернулся.
— А ты покраснел, — послышался голос за спиной.
Лена. Девушка стояла в толпе и наблюдала за ним, щурясь от солнца. Выглядела она довольно мило; обычно ее патианские черты портила недовольная гримаска.
— Жарко. — Уголки ее тонких губ тронула улыбка. — А я тебя здесь не заметил, — добавил Нико с ноткой подозрительности.
— Я следила за тобой, — объяснила она спокойно, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Хотела убедиться... ну... что ты в порядке.
Нико не поверил. До сих пор никакой заботы о чьем-либо благополучии за ней не замечалось. Интересно, что ей на самом деле нужно?
— Послушай, — продолжала она. — Мне жаль, что с твоей собакой так получилось. Правда. Но нам надо что-то делать. Надо как-то добыть еды.
Он пожал плечами:
— Сегодня бесплатных раздач уже не будет. Вообще-то я подумываю вернуться домой.
— Но ты же этого не хочешь?
— Не хочу.
— Вот и хорошо, потому что у меня есть идея получше. Может, и ты заинтересуешься. Я придумала, как раздобыть денег.
«А, вот оно что».
Она придвинулась ближе, задев грудью его плечо. Нико вздрогнул от неожиданности, сразу же заподозрив, что случайностью это не было. Пару секунд он изучающе смотрел на нее из-под надвинутой шляпы, не в первый раз спрашивая себя, что будет, если ее поцеловать.
— Почему-то я думаю, мне это не понравится, — произнес он слегка охрипшим голосом.
Лена отбросила упавшую на глаза темную прядку.
— Потому что не понравится, — негромко сказала она. — Но ведь и выбирать-то особенно не из чего, так?
Колючий ветер асаго несся по крышам домов, неся с собой миллионы мельчайших песчинок из Алхазской пустыни, расположенной в шестистах лаках к востоку от городу. Песок слепил глаза, заставляя щуриться и гримасничать. Высота всегда пугала Нико, и теперь ему не терпелось как можно скорее спуститься.
С крыш открывался вид на Щит и гору Истины, увенчанную плешью парка, над которой возвышалось высоченное, с множеством окон здание военного министерства. Ветер неожиданно стих, подарив несколько мгновений покоя. Чувство было такое, словно захлопнулась дверь духовки. Издалека донесся звук пушечного выстрела, за ним едва слышный крик.
— Это безумие. Что, если нас поймают?
— Послушай, — раздраженно бросила она. — Либо мы делаем это, либо я пойду в порт и задеру юбку перед первым же, кто согласится заплатить. Тебе что больше нравится?
— У тебя и юбки-то и нет.
— Может, если раздвину пару раз ноги, смогу позволить себе такую роскошь. А ты станешь моим сутенером. По-моему, тебе такое должно понравиться — стоять, сложив руки, в сторонке.
Нико вздохнул и двинулся вперед.
Обувь Лена предложила снять, чтобы лучше держаться на кровельной черепице, так что он, вняв совету, держал башмаки в руке. Голые подошвы и впрямь почти не скользили, но раскалившиеся на солнце плитки безжалостно обжигали пятки, заставляя двигаться побыстрее, почти пританцовывая.
— Ноги, — пожаловался Нико. — Ноги горят.
— Хочешь свалиться и расколоть башку?
— Я хочу поскорее отсюда слезть. Только и всего.
Она промолчала.
Они пробирались по скатной крыше высившейся над улицей трехэтажной таверны. Таверна занимала два здания, одно выше другого, и впереди их ждала вторая крыша, проходящая под побеленной стеной с осыпающейся штукатуркой и редкими узкими окнами. Одни были плотно закрыты, другие распахнуты настежь, и ветер трепал тонкие кружевные шторы.
Растянувшиеся на горячей черепице ящерицы бросали на чужаков недобрые взгляды. Нервно поглядывая по сторонам, Лена быстро проскользнула вперед, заглянула в первое открытое окно и тут же, услышав голоса, отпрянула. Пригнувшись, она прокралась к следующему, проверила комнату, качнула головой и двинулась дальше.
Нико запрыгал следом, боль уже стала невыносимой.
Потом остановился и снова обулся. Что, во имя милосердной Эрес, он делает здесь, с этой девчонкой? И не занималась ли она чем-то подобным раньше? А ведь если поймают, им обоим грозит публичная порка.
— Сюда, — прошептала Лена, когда Нико приблизился к выбранному ею окну. — Залезай и загляни в сумку. Кошелек должен быть там.
— Я?!
— Да, ты. Ты пока еще ничего не сделал, только жалуешься.
— Лена, послушай, давай уйдем отсюда, пока не поздно. Я серьезно.
Она сердито посмотрела на него:
— Ты есть хочешь или предпочитаешь голодать?
— Не хочу, если для этого нужно заниматься такими делами. Ты, как хочешь, а я ухожу.
Он отвернулся, но Лена схватила его за рукав.
— Я тоже серьезно. Если ты оказываешься, я сейчас же отправляюсь в порт. И мне наплевать, что там придется делать. Подыхать с голоду, как твой пес, не намерена.
Странно, но ее слова и этот жест подействовали на него как магическое заклинание. Желудок заворчал, подталкивая действовать, и он послушно кивнул.
Лена отпустила его рукав и подставила руки. Словно в тумане, плохо понимая, что делает, Нико скрипнул зубами и, воспользовавшись ее помощью, подтянулся.
Неуклюже, стараясь не шуметь, он пролез мимо кружевных штор, перевалился через нагретый солнцем оштукатуренный подоконник и спустил ноги на каменный пол. Потом, убедившись, что опора прочная, выпрямился и... замер от неожиданности.
На кровати лежал кто-то в темном.
Горло сдавило так, что он едва не задохнулся. Сердце заколотилось так, что слышно было, наверное, на улице. Человек на кровати, однако, не проснулся, грудь его поднималась и опускалась так же мерно и спокойно.
Присмотревшись, Нико заметил, что кожа у него черная. Фарландер, чужак из далекой страны и к тому же старик — на голове ни волоска, лицо худощавое, прорезанное глубокими морщинами. На щеке, перечеркнутой косым лучом, что-то блестело.
Старик плакал. Плакал во сне. 
Из-за окна его подгоняла сердитым взглядом Лена. Но как пройти мимо этого странного старика с застывшей на щеке слезой? Нико сжал кулаки и, стараясь не обращать внимания на страх и взявшееся ниоткуда чувство вины, пробрался на цыпочках через комнату к стоявшему в углу стулу, на котором лежал кожаный дорожный мешок.
За окном осклабилась и махнула рукой Лена. Надо торопиться.
От пота щипало в глазах. Нико сунул руку в сумку. Из коридора донеслись голоса. Скрипнули половицы. Кто-то прошел мимо двери. Быстрее, быстрее... Неуклюжие поиски завершились наконец удачей — пальцы нащупали кошелек, тяжелый и пухлый от денег.
Лена снова махнула рукой, призывая поторопиться. Старик спал.
Нико уже шагнул к окну, когда взгляд зацепился за что-то свисающее со спинки стула. Некое ожерелье, только совсем не модное и не богатое — ни серебра, ни драгоценных камней. Грубоватое и даже уродливое, оно напоминало большой сморщенный орех, покрытый пятнами, похожими на засохшую кровь.
«Печать, — догадался Нико. — Старик носит печать».
Рука сама собой потянулась к подвеске, и в этот самый момент старик на кровати вдруг глухо застонал. Нико застыл на месте и медленно отвел руку. Надо же думать, что делаешь.
Повернувшись к окну, он от страха едва не выронил кошелек. Старик не спал, а сидел на кровати, глядя на него неподвижными глазами и как-то странно моргая.
Не будь пусто в животе, Нико наверняка наделал бы в штаны. Ноги словно приросли к полу. Он посмотрел на дверь, потом на окно. Облизал пересохшие от страха губы.
Фарландер медленно повернул голову, словно оглядывая комнату и ничего не видя. Похоже, он и впрямь был слеп.
— Кто здесь? — проскрежетал сухой, дребезжащий голос.
Оставаться на месте больше не было сил. Шесть коротких шагов, и вот он уже за окном.
— Там... проснулся... — прошипел Нико, пробираясь за сообщницей по скатной крыше — подальше от места преступления, под презрительно-злобными взглядами ящериц.
— Похоже, он слепой, — бросила через плечо Лена. — Поживей! Не отставай.
У Нико так быстро не получалось. Он шел осторожно, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться. Лена первой подошла к краю, но, прежде чем спуститься на крышу соседнего здания, повернулась и протянула руку:
— Давай сюда.
Нико остановился, прижав добычу к груди. Он уже не хотел этих денег, но отдавать их Лене почему-то казалось неправильным.
Она попыталась выхватить кошелек. Он уклонился, отступил, и в следующий момент левая нога, не найдя прочной опоры, поехала по плитке.
Падая на бок, Нико еще успел увидеть тянущиеся к нему руки Лены — ее, конечно, интересовал только кошелек — и бросившихся врассыпную ящериц. От удара вышибло дух, а мгновением позже он уже скатился к краю крыши, царапнул ногтями по карнизу, сорвался и, перевернувшись в воздухе, полетел вниз.
Остававшийся в легких воздух вырвался наружу испуганным воплем. Зацепив плечом вывеску, он рухнул на растянутый внизу навес, пробил его и увидел летящие навстречу камни мостовой. В последний миг Нико успел закрыть руками лицо.
Лежа среди обломков столика и навеса, под падающим мусором, щепками и чешуйками краски, он на какое-то время лишился чувств, а когда очнулся, увидел заботливо склонившуюся полную старушку. Другие посетители таверны не оправились от шока, а некоторые все еще таращились на него, не донеся до рта чашки с прохладным чи.
Перевести дыхание получилось не сразу. Он никак не мог поверить, что остался жив, как не мог отвести глаз от лежащей рядом соломенной шляпы.
Но самое худшее было еще впереди. Падая с крыши, Нико в какой-то момент выронил кошелек, и тот, хотя и продолжил неумолимое сползание к карнизу, делал это с неторопливым достоинством. В тот миг, когда добросердечная старушка протянула Нико руку помощи, кошелек, описав в воздухе дугу, ударился о камень перед лицом юноши и словно взорвался, разбросав по мостовой добрую пригоршню золотых и серебряных монет, которые звонко запрыгали по плитам. Ошеломленная, старушка охнула и вскинула руку к губам. Прохожие обернулись, с изумлением взирая на мальчишку и обрушившийся с неба денежный водопад. Все было ясно без слов.
— Вор! — крикнул кто-то, и крик этот повторили десятки голосов. — Вор!
Лежа на спине, Нико видел над собой только край крыши. Лена, судя по всему, успела ретироваться, и теперь солнце смотрело на него сверху — без жалости и сочувствия.
В какой-то момент, еще не придя толком в себя, Нико ухватился за мысль, что все происходящее есть не более чем сон, жуткий кошмар, который вот-вот рассеется. Но рассеялся не кошмар, а надежда — две пары грубых рук бесцеремонно поставили его на ноги, встряхнули и вернули в жестокую действительность.
«О, Эрес... мне это не снится... это происходит наяву... со мной...»
И, осознав это, Нико провалился в темноту.

Глава 3 
ПОСЕЩЕНИЯ

Первая ночь в тюрьме, которую он раньше даже не видел.
Внутри ограниченного высокими стенами пространства заключенные пользовались относительной свободой. Здесь даже была таверна — для тех, у кого имелись деньги. В столовой продавали кое-что получше жидкой овсянки, которую раздавали во дворе. Охранники, в большинстве своем из заключенных, держались незаметно, предоставляя товарищей по несчастью самим себе.
Нико устроился в углу камеры, одной из многих, составлявших подземный лабиринт под тюремным двором. Камеру освещала висевшая над входом масляная лампа, постелью служил заплесневелый, кишащий вшами тюфяк. Матрас пропитался стойким запахом мочи, в соломе шуршали шустрые тараканы.
Среди его сокамерников были и воры, и должники самого разного возраста, в том числе и ровесники Нико. На новичка внимания не обратили, приняли безразлично. В камере заключенные предпочитали не задерживаться, большинство приходило ненадолго и скоро уходило. Нико такая ситуация вполне устраивала. Он сидел в углу, прислушиваясь к жалобным стонам, а в голове, словно посланные мучить и терзать его черные птицы, кружили мрачные мысли. И как ни старался Нико, они все чаще обращались к дому и матери.
Что будет с ней, когда она узнает, кем стал ее единственный сын? А стал он заурядным вором, пойманным с поличным на месте преступления.
Конечно, она разозлится.
С другой стороны, мать ведь и сама не без греха. И путь к этой камере, если проследить его в прошлое, начался еще год назад. Так что виновата в случившемся, по сути, именно она. Это ей понадобилось заполнить свою пустую, бессмысленную жизнь чередой ни на что не годных любовников. Это она предпочла не замечать вражды между Лосом и собственным сыном, которому и пришлось в конце концов уйти из дому.
В веренице совершенных ею ошибок Лос был всего лишь еще одним звеном. В первый же вечер, когда мать привела его из придорожной таверны — в приличной, но явно с чужого плеча и, скорее всего, краденой одежде, — он прошел по дому, присматриваясь ко всему с видом оценщика, прикидывающего, что можно выручить за его содержимое, включая и хозяйку. Закрепиться на новом месте гость постарался в ту же ночь; пара так расшумелась в спальне, что Нико в конце концов не выдержал и, забрав постель, отправился в конюшню, где и проспал до утра в одном стойле с их старой лошаденкой по кличке Счастливица.
Вот за это — неодолимую слабость к мужчинам — Нико и злился на мать. Он знал — у нее есть на то свои причины. Знал, что не может винить только ее за все то, что сталось с ними обоими. Знал... и все равно злился и винил.
Этот день стал, без сомнения, худшим в жизни, и остаток его Нико провел в жутком оцепенении, потеряв счет времени и не замечая ничего вокруг. В тюрьме переход к ночи знаменуют не сумерки; здесь ночь наступает, когда гасят лампы и запирают тяжелые двери, когда вонь становится невыносимой и пространство заполняют густые миазмы, несущие с собой запахи человеческих существ, слишком долго живущих взаперти, в грязи, мерзости, убожестве. В какой-то момент Нико не выдержал и повязал нос и рот платком. Полегчало, хотя платок то и дело приходилось приподнимать, чтобы сплюнуть слюну, пропитанную оседавшим на языке тошнотворным привкусом.
Срок перемирия, негласно поддерживаемого заключенными на протяжении дня, заканчивался с наступлением
долгих часов темноты. В соседней камере вспыхнула драка, потом крики и визг сменились стонами и всхлипами и, наконец, относительной тишиной. Некоторое время из другого конца лабиринта доносился глухой ритмичный стук, словно кто-то бился головой о стену, выкрикивая после каждого удара короткую фразу: «Выпустите меня... выпустите меня...»
Уснуть в таком месте было абсолютно невозможно. Уставший, измотанный перипетиями минувшего дня и тревожными мыслями о будущем, Нико лежал с открытыми глазами, слушая храп сокамерников и шорох тараканов в соломе и кляня себя за глупость, за то, что пришел в город и притащил с собой Буна, за то, что спутался с Леной и поддался ее уговорам.
А ведь знал же, что ей доверять нельзя, видел ее бесцеремонность, расчетливость. Интересно, что она сейчас делает? Думает ли о том, что из-за нее его схватили и бросили в тюрьму, что его ждет наказание? Вряд ли.
Глядя в темноту, Нико старался не думать о том, как поступают в городе с преступниками. На прошлогоднем Празднике Урожая он видел, как пойманного вора сначала высекли публично, а потом заклеймили. А ведь мальчишке было не больше, чем ему самому сейчас.
Выдержит ли он такое наказание?

Позже, где-то в глубине ночи, Нико вынырнул из забытья от прикосновения к ноге чьей-то руки и пахнувшего в лицо жаркого, неприятного дыхания. Он резко выпрямился, оттолкнул невидимого чужака и прокричал что-то нечленораздельное, испуганное. Из мрака донеслось проклятие и шарканье удаляющихся шагов.
Он потер глаза, похлопал себя по лицу, отгоняя сон, и снова приткнулся к стене.
Отсюда надо выбираться. Дышать неподвижной, застывшей вонью становилось невмоготу. Сгустившаяся темнота давила, как тяжелое бархатное одеяло. Он чувствовал себя попавшим в западню зверьком, зная, что до утра не может даже просто подняться и выйти во двор, не может увидеть небо и звезды, вдохнуть свежий воздух. Из памяти всплыло далекое детское воспоминание: гуляя как-то в лесу, он наткнулся на силок, крепкую проволочную петлю с нижней частью лапы дикой собаки, которая, попав в западню, сама перегрызла себе конечность.
И снова шорох шагов. Кто-то приближался из темноты. Нико подобрался, готовясь ударить невидимого врага.
«Не уйдешь, не оставишь меня в покое, — буду рвать зубами», — подумал он, настраиваясь на решительный отпор.
— Успокойся, — произнес голос. — Я — друг.
Незнакомец опустился рядом и, похоже, сунул руку под одежду.
Вспыхнувший вдруг огонек ослепил Нико, и он даже зажмурился. Потом, заслонившись козырьком ладони, осторожно открыл глаза. Язычок пламени зашипел и свернулся, а на его месте вспыхнуло красноватое мерцание сигариллы. Незнакомец подул на спичку, и их обоих снова накрыла непроглядная тьма.
— Знаешь, полночи не мог заснуть, все вспоминал, откуда мне знакомо твое лицо. — Он затянулся. Табак чуть слышно затрещал, а огонек осветил очертания нижней части лица, одновременно углубив тени на его впадинах. — А потом вспомнил. Я знал когда-то твоего отца.
Нико моргнул, глаза никак не могли привыкнуть к огоньку.
— Ну конечно, — насмешливо протянул он. — Знал... как же...
— Не называй меня лжецом, парень. — Незнакомец выдохнул. — Ты — вылитый он. Твой отец был женат на рыжей бабенке по имени Риз. Красивая женщина, насколько я помню.
Нико опустил руку.
— Да, мою мать зовут Риз. Так вы и вправду его знали?
— Как и других. Мы два года дрались под стенами.
— Вы были Спецом?
— Точно. Порой кажется, что это было лет сто назад. Теперь-то я на жизнь зарабатываю другим. Играю в раш. Когда не могу оплатить долги, провожу какое-то время здесь. — Незнакомец потер ладонью колючую щеку. — Л ты? Как дошел до такого состояния?
Излагать невеселую историю своих приключений желания не было.
— Мой целитель сказал, что здесь полезная для моих легких атмосфера, вот и прихожу время от времени.
— Твой отец тоже любил пошутить, — без малейшего намека на юмор заметил анонимный сосед. — Именно это мне в нем и нравилось.
Уловив резкую нотку, Нико ждал продолжения. У лица повис табачный дымок, приятный аромат в этой вонючей дыре. Еще совсем недавно они с Леной в компании других парней и девушек просиживали вот так ночи у костра в каком-нибудь парке или пустом здании. Пили, передавая по кругу бутылку, дешевое вино, потягивали набитые «травкой» самокрутки. Нико развлекал приятелей шуточками, все смеялись, и теплый круг смеха как будто задерживал неминуемый приход нового трудного дня.
— Виделись мы не часто, — неторопливо продолжил незнакомец. — Однажды твой отец обвинил меня в мошенничестве. Сказал, что просто так это не оставит. Что поймает и выставит на позор перед всей командой. Должен признаться, обошелся мне в кругленькую сумму. Хотя потом я с ним поквитался.
Незнакомец то ли закашлялся, то ли невесело рассмеялся.
— Не могу сказать, что удивился, когда он взял да и сбежал от нас. Я как увидел его испуганные глаза, так сразу и понял, что у него на уме.
Нико скрипнул зубами и сжал кулаки, но заставил себя перевести дыхание и произнести почти спокойно:
— Мой отец трусом не был.
И снова то ли кашель, то ли смех.
— Я же без всякого намека. И папашу твоего не осуждаю. Когда доходит до рукопашной, трусом становится каждый, кроме разве что совсем уж сумасшедших. Я только хочу сказать, что одни боятся больше, а другие меньше, вот и все.
Сдерживаться становилось все труднее, и громкое дыхание Нико уже перекрывало сонное посапывание соседей.
— Расслабься, парень, мы же просто разговариваем, а слова ничего не значат. На-ка, затянись.
Нико отвел глаза от тлеющего кончика сигариллы и постарался вспомнить отца. Высокий, подтянутый, с длинными волосами и добрыми глазами, тихий. И совершенно другой, когда выпивал. Шумный, грубоватый, с кувшином эля в одной руке, он мог запросто, обхватив за талию, вытащить в танцевальный круг жену или сыграть нескладную, но задорную песенку собственного сочинения, перебирая струны на стареньком житаре. Вдвоем они нередко отправлялись в долгие прогулки по окрестным холмам, а на День Глупца ходили на берег моря, где отец просто сидел, вглядываясь в далекую туманную дымку, а Нико играл неподалеку.
Ему исполнилось семь, когда отец записался в Спецы, объяснив такое решение тем, что враг усиливает давление. Каждый день либо защитники города обнаруживали новый подкоп маннианцев, либо сами маннианцы врывались в подземный туннель хосов. Спецы несли тяжелые потери и нуждались в подкреплении.
Отец уходил на несколько недель, иногда даже на месяц, и каждый раз возвращался домой немного другим человеком. Более тихим, молчаливым, менее приятным внешне.
Однажды он пришел без одного уха, так что слева у него остался только слуховой проход. Тем не менее Риз обняла мужа и долго шептала нежные слова. В другой раз отец вернулся с повязкой на голове. Когда он снял бинты через несколько дней, оставшееся ухо выглядело так, словно его жевал пес. Со временем у него исчезли брови. От длинных волос осталась короткая щетина. Лоб, лицо и губы покрывали шрамы. Он постоянно сутулился, втягивал голову в плечи, словно замерзал.
Видя все эти страшные перемены в любимом мужчине, мать старалась скрывать ужас, но постоянно контролировать себя не могла, и нередко ее выдавало неосторожное слово или гримаса.
Когда отцу дали наконец первый длительный отпуск, Нико едва узнавал его в человеке, смотревшем на сына словно на чужака, сидевшем в одиночку под дождем, никогда не улыбавшемся, редко заговаривавшем и много пившем. И атмосфера в доме уже не была прежней. Любая мелочь могла вывести отца из себя, и тогда он срывался и начинал кричать. Нико жил в постоянном напряжении, всегда ожидая неприятностей.
Он все больше времени проводил на улице, с Буном, и они гуляли по лесу. В плохую погоду Нико оставался в своей комнате, за закрытой дверью, мысленно пересказывая заученные наизусть истории или проигрывая «Повести Рыбы», пьесу, постановку которой видел несколько раз, когда приезжал в город, заполняя время пустыми фантазиями.
Однажды вечером отец напился так, что принялся избивать мать и таскать ее за волосы по комнате. Потом вдруг остановился, посмотрел на сына, взиравшего на него со смешанным выражением изумления и ужаса, и выбежал из дому.
Вернувшись под утро, когда жена и сын еще спали вдвоем на узкой кровати Нико, он собрал вещи и, не прощаясь, ушел. Нико чувствовал себя так, словно земля ушла вдруг из-под ног. Мать долго и безутешно плакала.
Сжав в темноте кулаки, Нико негромко вздохнул.
— Он не просто так ушел, у него были на то свои причины.
Незнакомец попыхтел сигариллой, но она уже потухла.
— Да. Струсил или нет — в любом случае тебе знать лучше.
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что кровь отца почти наверняка бежит и в жилах сына. Что относится к нему, то, скорей всего, относится и к тебе.
Нико почувствовал, как вспыхнули щеки, и отвернулся — слушать незнакомца больше не хотелось.
Коридор заполнился эхом воплей; какой-то сумасшедший, глотая слова, предупреждал о надвигающейся беде: маннианцы придут из-за моря и всех сожгут заживо.
Последние искорки сигариллы погасли, когда незнакомец затушил ее о ладонь. Поднимаясь, он хмыкнул и пробормотал что-то неразборчивое себе под нос. Потом повернулся к Нико и, протянув руку, похлопал по плечу:
— Все в порядке, сынок. Теперь можешь поспать.
Он ушел, оставив после себя стойкий аромат дыма.
После него Нико уже никто не досаждал.

Мать пришла утром — во всем черном, словно прибыла на похороны. Глаза припухли от слез, а стянутые назад и туго схваченные на затылке волосы придавали ее чертам выражение страдальческое и решительное. Нико увидел ее впервые за год с лишним.
Компанию ей составлял Лос, вырядившийся словно на праздник и неубедительно изображавший праведное недоумение и осуждение. Именно Лос и заговорил первым, когда Нико подошел к решетке, отделявшей заключенного от посетителей в сумрачном прохладном склепе, предназначенном именно для таких целей.
— Плохо выглядишь.
Нико не сразу нашелся что сказать. Менее всего он ожидал увидеть здесь эту парочку, Лоса и мать.
— Как ты узнала? — стараясь не закричать, обратился он к матери.
Она подалась вперед, как будто хотела дотронуться до него, но наткнулась на решетки, и ее глаза полыхнули вдруг злостью.
— Старуха Джаймина видела, как стражники волокли тебя по улице, и любезно поставила меня в известность, — холодно ответила она.
— А...
— А?.. И это все, что ты можешь сказать в свое оправдание?
Не злость, словно дуновение ветерка, распалила угольки его собственной, тлевшие с того самого дня, когда он ушел из дому.
— Я тебя сюда не звал. И его тоже.
От удивления у нее округлились глаза, и Лос, все это время не сводивший с Нико сурового взгляда, тут же поспешил на помощь.
Нико с вызовом посмотрел на него, твердо решив, что не уступит первым.
Мать начала что-то говорить, но голос у нее сорвался, плечи поникли, а броня строгости вдруг разом треснула и раскололась. Проскользнувшая через решетку рука коснулась щеки и скользнула вниз, к шее. В следующий момент мать привлекла его к себе, насколько это позволял разделявший их холодный металл.
— Сынок, — прошептала она ему в ухо. — Что ты наделал? Никогда не думала, что ты станешь вором.
Удивительно, но в глазах защипало.
— Прости. Я просто голодал, вот и отчаялся.
Мать погладила его по лицу.
— Я так беспокоилась. Каждый раз, когда мы приезжали в город, высматривала тебя, но видела только всех этих несчастных, голодных людей и постоянно спрашивала себя, как ты, выжил ли.
Он судорожно вздохнул:
— Бун... Бун умер...
Она вздрогнула и расплакалась, и Нико плакал вместе г ней. Вся его сдержанность и отчужденность испарилась, как только они разделили общую боль.
Дверь в комнату для посещений открылась. Нико поднял голову, вытер ладонью глаза и... замер с открытым ртом.
Фарландер. На пороге появился тот самый старик чужестранец, чернокожий слепец, у которого он украл накануне деньги.
Фарландер остановился, слегка, словно прислушиваясь, наклонив голову и держа в одной руке чашку с горячим, дымящимся чи. Невысокого роста, с бритой головой, в черном платье, он имел наружность монаха, но монаха довольно необычного, поскольку в другой руке у него был меч в ножнах. Мать Нико оглянулась.
Фарландеру понадобилось несколько шагов, чтобы пересечь комнату. Движения его отличались плавностью, и чи в чашке лишь слегка колыхнулся в такт шагам.
Приблизившись, он остановился перед ними и поднял глаза цвета холодного пепла, но поразительно глубокие и проницательные. Нико едва не отшатнулся. Ничто в нем не напоминало вчерашнего старичка, растерянного и подслеповатого.
— Это и есть вор? — обратился Фарландер к матери Нико.
Она вытерла глаза. Выпрямилась. Гордо подняла голову:
— Это мой сын. И он не столько вор, сколько глупец.
Несколько секунд чернокожий старик оценивающе,
словно предложенного на продажу пса, рассматривал Нико, потом кивнул.
— Тогда я поговорю с вами. — Он опустился на один из стоявших посередине комнаты табуретов — спина прямая, меч на коленях — и поставил чашку на пол. — Меня зовут Эш. И кем бы ни был ваш сын, вором или глупцом, он украл у меня деньги.
Почувствовав, что проблема может разрешиться какой-то сделкой, мать Нико моментально успокоилась и села напротив.
— Риз Кальвоне, — представилась она.
Лос, подойдя сзади, с видимой опаской протянул руку, но она нетерпеливо дернула плечом, и он отступил к дальней стене, расположившись как можно ближе к выходу, откуда и наблюдал молча за дальнейшим ходом разговора.
— Вашего сына подвергнут наказанию, — продолжал старик. — Его высекут плетьми и заклеймят в полном соответствии с местными обычаями. Пятьдесят ударов — такая здесь норма за обычную кражу средь бела дня.
Риз кивнула, словно он ответил на вопрос, адресованный ей.
— Да, это нелегкое испытание. — Она бросила быстрый взгляд на сына и тут же снова повернулась к чернокожему незнакомцу.
— Вы хорошо держитесь, — заметил он.
— Вы пожаловали сюда позлорадствовать над чужим горем?
— В общем-то нет. Чтобы узнать сына, нужно прежде узнать мать. И может быть, помочь вашему мальчику.
Риз опустила глаза, и Нико проследил за ее взглядом. Она смотрела на свои сложенные на коленях руки. Рабочие руки. Покрытые царапинами, ссадинами и ожогами, они старили ее куда больше, чем лицо, которое даже теперь, после всех забот и слез, оставалось привлекательным и миловидным.
— Он — мой сын, и я знаю его сердце, — вздохнула Риз. — Я знаю, что он выдержит.
Нико перевел взгляд с матери на старика, сухощавое, с резкими чертами лицо которого не выражало ровным счетом ничего.
— А если есть другой путь?
Риз удивленно моргнула:
— Что вы имеете в виду?
— Что, если я предложу вариант, при котором ему не придется подставлять спину под плеть и руку под клеймо?
Мать снова метнула взгляд в сына, но Нико все еще присматривался к необычному старику. Что в нем было... что-то вызывавшее доверие. Может быть, непринужденная властность? Не та, что сопутствует неким дарованным полномочиям и приходит с практикой, но та, что свойственна естественной природе человека и является результатом искренности, прямоты и духа.
— То, что я скажу вам, должно остаться в стенах этой комнаты. Пусть ваш... человек выйдет, и я объясню.
Лос фыркнул, демонстрируя отсутствие какого-либо желания куда-то выходить.
Риз повернулась к нему:
— Пожалуйста...
Он попытался принять вид оскорбленной гордости.
— Иди же.
Лос все еще колебался. Взгляд его перескочил с Риз на старика, затем на Нико и вернулся к Риз.
— Подожду снаружи, — во всеуслышание объявил он. — Да.
Прежде чем захлопнуть за собой дверь, Лос многозначительно посмотрел на старика.
Не успело запрыгавшее между тесными стенами эхо затихнуть, как Фарландер продолжил:
— Госпожа Кальвоне, время моего пребывания здесь ограниченно, а потому я вынужден перейти к делу. — Тут он, однако, остановился и провел большим пальцем по кожаной перевязи ножен. — Я старею, как вы, без сомнения, уже заметили. — В глазах его мелькнула тень улыбки. — В прежние времена мальчишка, вроде вашего сына, ни за что бы не залез в мое окно, не разбудив при этом меня. Я бы отрубил ему руку еще до того, как он успел бы дотянуться до моего кошелька. Но теперь, изнуренный летним зноем, я все проспал, как и подобает старику, коим я стал. — Он потупился. — Мое здоровье не то, что было когда-то. Не знаю, долго ли еще я смогу удержаться на своей работе. Короче говоря, в силу обстоятельств и в соответствии с традициями нашего ордена мне пора подготовить ученика.
— Больше похоже на то, — бросила мать Нико, — что вам одиноко, вот и захотелось симпатичного парнишку.
Он лишь покачал отрицательно головой.
— А чем же это вы занимаетесь? Что у вас за работа такая? По платью, если судить, вроде как монах, однако ж в руке меч.
— Госпожа Кальвоне. — Он широко развел руки, словно демонстрируя нечто понятное и очевидное. — Я — рошун.
Неожиданно даже для самого себя Нико рассмеялся. Прозвучало немного истерично, и он, едва услышав эхо, отскочившее от сводчатой крыши склепа, сразу же замолчал.
Старик и мать одновременно повернулись к нему.
— Хотите сделать из меня рошуна? — пробормотал Нико. — Да вы, видать, рехнулись.
— Послушай меня. — Теперь чужестранец обращался напрямую к юноше. — Если согласишься, я уже сегодня поговорю с судьей. Попрошу снять обвинение и даже оплачу судебные издержки и твое пребывание здесь. Ты избежишь наказания.
— Но ведь то, о чем вы просите... — запротестовала было мать. — Это означает, что я, может статься, уже никогда его не увижу. Такая работа связана с большим риском.
— Мы находимся сейчас в Бар-Хосе. Если ваш сын останется здесь, то рано или поздно ему придется идти на стену и защищать город, рискуя при этом жизнью. Да, моя работа опасна, но я хорошо подготовлю его к ней, и, когда возьму с собой на задание, он будет выступать лишь в роли наблюдателя. После окончания срока ученичества у него будет выбор: либо посвятить себя профессии, либо заняться чем-то другим по собственному желанию. К тому времени у него будут деньги и немало полезных навыков. Он даже сможет при желании возвратиться в Бар-Хос, если город еще будет держаться.
Выдержав паузу, чтобы она обдумала предложение, старик продолжил:
— Прямо сейчас в городском воздухопорте меня ожидает корабль. Через несколько дней, когда его отремонтируют и приведут в порядок, мы отправимся на родину моего ордена. Там он получит соответствующие наставления и пройдет должное обучение. Уверяю вас, госпожа Кальвоне, что в любой ситуации буду ставить жизнь вашего сына выше своей. Это моя торжественная клятва.
— Но почему? Почему вы выбрали именно моего сына?
Вопрос как будто застал Фарландера врасплох. Он провел ладонью по короткой щетине, произведя при этом звук схожий с тем, что возникает при трении камня о мельчайшую наждачную бумагу.
— Он продемонстрировал определенное умение и некоторую смелость. Именно эти качества мне и нужны.
— Но это же не все объяснение?
Какое-то время — Нико оно показалось вечностью — старик смотрел на Риз молча, словно обдумывая ответ, потом неохотно кивнул.
— Не все, — согласился он и снова устремил взгляд в каменный пол. — В последние дни мне снятся сны, которые ничего вам не скажут, но имеют значение для меня. В некотором смысле они ведут меня, и, как мне представляется, ведут в правильном направлении.
Такое объяснение, похоже, не рассеяло сомнений Риз, и она недоверчиво уставилась на чужестранца.
— Я согласен, — объявил вдруг Нико, а когда обе головы повернулись к нему, улыбнулся, чувствуя себя немножко глупо.
Мать нахмурилась.
— Я согласен, — повторил он, на сей раз серьезнее и тверже.
— Ты никуда с ним не пойдешь, — возразила мать.
Нико грустно кивнул. Разумеется, он знал, кто такие
рошуны. Это знали все. Они убивали людей, убивали во сне, и получали деньги за то, что осуществляли вендетту. Нет, Нико, разумеется, не видел себя рошуном и не стремился им стать, но ведь по окончании срока ученичества у него будет право самостоятельно выбирать дальнейший путь с учетом уже полученных знаний и умений. Возможно, судьба предоставляет ему шанс сделать из себя что-то. Может быть, Большой Глупец был прав, и в худшем спрятаны семена лучшего.
С другой стороны, избегая одного наказания, он, возможно, принимает другое, которое не менее страшно и тяжело.
Кто знает, что лучше? Вот и он не узнает, если не попробует.
— Я пойду с ним, мама, — сказал он негромко, но ясно давая понять, что это его последнее слово. — Я согласен.

Глава 4 
ФЛАГИ ЗАВОЕВАНИЯ

— Есть хочу, — пожаловался юный священник Киркус.
Женщина, возлежавшая на диване напротив, улыбнулась, отчего ее иссохшее лицо едва не раскололось надвое, обнажив в трещине чудесный комплект зубов, выросших явно не в этом рту.
— Хорошо, — промурлыкала она, проводя накрашенным ноготком по сверкающему животу со следами складок заканчивая его путь на золотом кольце, украшающем пупок. — Плоть сильна. Но по-настоящему божественной она становится лишь тогда, когда действует в согласии с волей. Отвергни голод. Когда будешь есть в следующий раз, делай это потому, что так решила воля, а не только желудок. Таким образом мы максимизируем наши аппетиты, дабы они требовали власти. Только так мы достигаем Манна.
— Ты начинаешь утомлять меня, — недовольно проворчал Киркус. — Тебе нечего предложить, кроме наставлений, которые я слышал тысячи раз.
Она усмехнулась, и звук напомнил ему сухой шелест смятой под ногой бумаги. Раздражение только усилилось. Не переставая усмехаться, старуха перетащилась на диван и повернулась, подставив солнцу голую, сморщенную спину. Звук ее смеха пролился за борт императорской баржи и упал в бурую воду Тойна, ровно в промежутке между плесками медленно поднимающихся и опускающихся весел, а упав, ушел к дальнему глинистому берегу, где, уловив его, зашевелился, мелькнул под солнцем и погрузился и неспешный поток неловкий крокодил.
Старуха вдруг щелкнула зубами.
— Но по-моему, ты забываешься, юноша, мм? Не став мужчиной, уже мнишь себя следующим Святейшим Патриархом. Очень хорошо, но пока что этого не случилось, и мне поручено наставлять тебя до тех пор, пока ты не докажешь, что достоин веры. Ты должен не просто знать вещи, о которых я только что говорила. Ты должен чувствовать их... чувствовать нутром.
— Вот я и чувствую нутром, — огрызнулся Киркус. — В том-то и проблема, старая ты карга.
Она взглянула на него с умеренным одобрением. Киркус знал, что является ее любимчиком, ее лучшим учеником, и иногда, ловя на себе вот такой пристальный взгляд, представлял старуху неким полубезумным скульптором, заточившим себя на годы в мастерской, чтобы довести до совершенства некое свое творение. Оторвавшись от этих жадных глаз с не вполне приятным чувством, Киркус воззрился на стоящую за диваном рабыню с опахалом из страусовых перьев. Девушка, по рождению наталийка, отличалась худобой, ее рыжие волосы свисали до маленьких, но твердых грудей, невидящие глаза прятались за повязкой из нежного шелка, а на руках были белые перчатки — на тот случай, если она вдруг случайно дотронется до божественной кожи Манна. Аппетиты, лениво размышлял Киркус, любуясь ее гладкой кожей. Он даже позволил себе представить, каково бы было взять ее здесь, на палубе, эту слепую и глухую девчонку, способную воспринимать мир только через осязание — ощущение, приносящее либо удовольствие, либо боль, — единственное доступное ей теперь. Мысль об этом отозвалась вдруг заметной физической реакцией.
— Терпение, — не скрывая радости, ответила жрица, все внимание которой сосредоточилось на зримом доказательстве его проснувшегося энтузиазма. — В полдень у нас остановка в следующем городе. Полагаю, ты слышал о нем. Скара-Брей.
Киркус кивнул. Прочитав о городе в недавно опубликованном труде Валореса «Обзор Империи», он вовсе не горел желанием выслушивать еще одну нудную лекцию.
— Думаю, мы найдем кой-какие игрушки для твоей инициации. Потом нанесем визит местному верховному жрецу, поедим и выпьем.
— Если бы только пищи я желал, — мрачно пробормотал он, бросая на рабыню еще один тяжелый взгляд.
— Бедный, несчастный ребенок. Не расстраивайся, в конце концов ты все свое получишь. Главное — верь старухе, которая желает тебе только добра.
Взгляд ее скользнул по речной глади, и черты ненадолго смягчились — наверное, вспомнилось что-то, может быть собственное посвящение в жрицы. На какое-то мгновение лицо ее стерло патину прожитых лет и предстало во всей красоте юности.
— Клянусь ночью Кулла, дав волю желаниям, ты поймешь наконец, что такое быть избранным. Это, мой мальчик, я тебе гарантирую.
Еще одна служба, вздохнул про себя Киркус, но, проглотив раздражение и досаду, согласно хмыкнул — только бы отстала. Пусть себе утешается собственной показной мудростью, ей ведь ничего другого не осталось: красота ушла, как и реальная власть при дворе его матери.
Киркус постарался направить мысли на что-то другое. Прошелся взглядом по воде, до самого дальнего берега, ища что-нибудь интересное, занятное. Но попадались лишь птицы и жучки-паучки да кое-где склонившийся к воде полосатый черно-белый зел. Все это изрядно надоело. Шел двенадцатый день путешествия — до того он десять месяцев разъезжал по Империи, знакомясь с ее достопримечательностями, — но река не менялась, оставаясь однообразно вонючей, унылой, неторопливой, и за все время ему ни разу не позволили действовать самостоятельно, в соответствии с его желаниями и потребностями.
И ничего не поделаешь. Как ни крути, старая карга — его бабуля.

* * *

Тойн был одной из величайших рек Мидереса. Начиная свой путь от могучих гор Арадерес, где десятки речушек и ручейков, соединившись, впадали в Птичье озеро, он разливался по равнине широким потоком, достигая в некоторых местах более лака в поперечине. Река служила торговой артерией Наталя, и именно на ней стояли все крупнейшие города страны.
Народ гордый и свободолюбивый, наталийцы не покорились ни одному из своих соседей — ни Серату на западе, ни Тилану и Патии на востоке. Тысячу лет их культура развивалась и процветала в самых благоприятных условиях, не зная ограничений, не встречая помех, достигая высот и в философии, и в науке, и в искусстве. Приняли наталийцы и пришедшее издалека учение Дао, приняли так же, как принимали все новые идеи и учения, добавив новое к старому, к тому, что издревле практиковалось и взращивалось на их собственных землях.
Теперь, однако, от былой гордости осталось немногое. Полтора десятка лет назад столь дорогая сердцу наталийцев независимость пала под тяжелыми сапогами выступившей в поход Священной империи Манна. Какое-то время наталийцы вели против оккупантов партизанскую войну, но разрозненные очаги сопротивления были наконец подавлены, а жестокое воздаяние за мятежность, предание мучительной смерти населения нескольких городов заставило склонить голову и подчиниться силе даже самых гордых. Теперь Наталь представлял собой всего лишь еще одну провинцию Священной империи и управлялся, как и прочие завоеванные территории, жрецами Манна, составлявшими административную иерархию. Традиционные верования были запрещены, все учения и концепции, не совпадающие и не признающие приоритета божественной плоти, строго цензурировались и уничтожались.
К тому моменту как имперская баржа причалила к пристани Скара-Брей, набережная города уже приняла должный вид, став похожей на прочие населенные пункты Империи. С фронтонов старых и новых зданий свисали огромные щиты, предлагающие товары и услуги всем неспособным читать на торге, а у складов собрались толпы безработных, рассчитывающих найти занятие хотя бы на ближайшие дни. Разжиревшие патриции и их телохранители надзирали за погрузкой и разгрузкой драгоценных грузов. В тенистых аллеях и подворотнях томились в ожидании проститутки и нищие, многие из которых мучились, пропустив регулярную дозу. Тут и там взгляд натыкался на вспомогательные отряды, обеспечивающие поддержание порядка и спокойствия. Комплектовались эти отряды большей частью из местного населения, и члены их отличались не только белыми кожаными доспехами, но и суровым, настороженным выражением лица, свойственным всем тем, кого презирает собственный народ.
Как бы громко, однако, ни требовали независимости гордые наталийцы, оккупация Империей пошла им на пользу по меньшей мере в одном отношении. Пятнадцать лет назад набережная выглядела совсем по-другому, поскольку товарообмен на ней протекал с той же неторопливостью, что и река, от которой зависела вся местная торговля. Теперь же деловая активность возросла стократ.
Баржа остановилась, и набережная притихла. Шестьдесят весел замерли, роняя капли, над водой. Первым сошло на берег подразделение служек-алтарников, вооруженных копьями, мечами, а кое-кто и ружьем. Тяжелые кольчуги свисали до колен. Носить их в жару было пыткой, хотя воины-жрецы — как мужчины, так и женщины — не выдавали ни малейших признаков дискомфорта. Лица их скрывали маски, белые, невыразительные, лишенные каких-либо индивидуальных черт, если не считать таковыми смотровые и дыхательные отверстия. Поверх кольчуг алтарники носили белые форменные рясы из тонкого материала с закрывавшими голову капюшонами и вышитыми белой шелковой нитью узорами, которые отражали солнечный свет. Один из них, нарочный, тут же побежал в город — с известием для верховного жреца и губернатора. В обязанности последнего входила организация приема и присутствие на обеде в честь высоких гостей.
Врубившись в толпу с уверенностью фанатиков, рожденных и выросших для одной-единственной цели, алтарники раздвинули местных, образовав большой свободный круг. Далее всех оказавшихся вблизи круга заставили опуститься на колени. Примеру алтарников последовали местные помощники, одинаково грубо толкавшие на землю как детей, так и богатых торговцев. Закончилось тем, что на ногах остались только сами служители.
Следующими с баржи сошли двенадцать рабов, скованных золочеными цепями. Рабы несли тяжелый паланкин, на котором возлежали два священника. Алтарники тут же взяли их в тесное кольцо. Между тем собравшиеся, несколько сотен человек, покорно склонив голову, смотрели в землю или пытались хоть краешком глаза увидеть тех, кто причислял себя к существам божественного порядка. Но даже счастливчики узрели немногое: две фигуры с золотыми масками на лицах, выбритые до блеска головы... вот и все.
Прозвучала команда. Процессия тронулась с места, нарушив покой городских улиц стуком сапог по мостовой да короткими, отрывистыми приказами, которые подавал время от времени капитан стражи. Шедший во главе колонны молодой человек нес в вытянутой руке имперский стяг с изображением красной руки Манна. Маршировавшие по обе стороны от паланкина алтарники занимались главным образом тем, что без всяких церемоний швыряли на землю оказавшихся поблизости зевак.
— Оставьте их, капитан, — понизив голос, обратилась к командиру стражников Кира. — Если все будут лежать, мы не сможем посмотреть на них.
Капитан кивнул и передал соответствующее распоряжение.
Возлежавшие в паланкине священники — на обоих были те же, что и на стражниках, белые одежды — чувствовали себя вполне комфортно и время от времени отправляли в рот кусочки засушенных фруктов, просовывая их в узкую прорезь маски. Большего Киркусу сейчас и не дозволялось. Прошло два дня с тех пор, как они посетили предыдущий наталийский город, и теперь оба с нетерпением ожидали новых развлечений.
Первым нечто забавное обнаружил Киркус. Его внимание привлекла босая девушка с корзиной, продававшая палочки киша. Старая жрица заметила, как блеснули у внука глаза, и, наблюдая за ним, ждала, пока он не прокашлялся.
— Вон та. — Киркус указал на девушку пальцем.
Капитан махнул рукой, и отделившаяся от авангарда
группа быстро окружила ее. Корзина полетела на землю, сопротивляющуюся девушку схватили и отнесли в арьергард процессии. Те из горожан, что еще оставались на ногах и стали свидетелями случившегося, подняли шум. Некоторые даже попытались помочь несчастной, хотя другие и тянули смельчаков подальше от места событий ради их же собственного — и общего — блага.
В результате и одни и другие смогли только смотреть, как пленницу заковывают в цепи. Бедняжка плакала и оглядывалась по сторонам в надежде на поддержку и спасение. Хотя большинство уличного люда и смолчало, в глазах горожан читалась откровенная неприязнь и даже вызов, единственный доступный им протест. Но и это продолжалось недолго.
Теперь очередь была за Кирой. Щелкнув пальцами, она направила алтарников на враждебно настроенных подданных. Не прошло и минуты, как люди уже разбегались по все стороны, унося ноги от жестоких и беспощадных стражников, которые уже выхватили из толпы нескольких человек.
— Прекрасно, — усмехнулся Киркус. — Теперь ты всех распугала.
— Город большой, и улиц в нем много.
Она была права. Оставив охваченные тревогой и паникой улицы, процессия вступила в другие, спокойные кварталы. Новости, конечно, долетели уже и туда, потому что прохожих встречалось меньше, чем можно было ожидать, но большинство занималось своими привычными делами, сочтя, вероятно, угрозу преувеличенной или же просто не желая уступать страху. Никто, правда, уже не бросал в сторону гостей никаких взглядов, ни угрюмых, ни неприязненных.
— Ну что, дитя мое? Есть что-нибудь интересное?
Киркус покачал головой, продолжая тем не менее оценивающе оглядывать каждого, кто мог бы пробудить его любопытство.
— Я иногда спрашиваю себя, — задумчиво продолжала Кира, рассматривая захваченную девушку, которая шла теперь в хвосте колонны, — не утратили ли мы что-то, обретя Империю. По крайней мере, иногда мне так кажется. Ведь каждое приобретение есть потеря. И каждая потеря есть приобретение. Когда-то мы получали то, что хотели, иначе, кражей и обманом: похищали пьяных, возвращавшихся домой из пивных, задержавшихся дотемна беспризорников, неосторожных путников. То было давно. И мне почему-то нравилось больше.
Киркус слушал ее невнимательно, вполуха; его напряженный, цепкий взгляд скользил по лицам...
Процессия остановилась наконец посредине шумной рыночной площади. Киркус знал, что это и есть центр города. Где еще можно увидеть высоченную ржавую пику, поднимающуюся прямо из выложенной каменными плитами мостовой?
По-своему истолковав его молчание, старуха кивнула.
— Это придумал Мокаби, — начала она. — После падения города...
— Знаю... 
Занятые своими делами, местные, казалось, не обращали на монумент никакого внимания. У основания памятника, там, где, наблюдая за толпой, несли службу караульные, лежали цветочные венки.
Во время Третьего Завоевания Скара-Брей был последним оплотом терпевших поражение наталийцев. Именно сюда после разгрома на поле брани устремилась с остатками войска Хано, юная королева и военный гений Наталя. Командующий Четвертой армией генерал Мокаби последовал за беглянкой, взял город в кольцо осады и потребовал открыть ворота, пригрозив в противном случае предать всех, жителей и военных, смерти. В ответ на это юная королева заявила подданным, что готова сдаться сама, но солдаты и городское население ее не отпустили. За что в итоге и поплатились жизнью.
Когда Четвертая армия, понеся тяжелые потери, взяла наконец Скара-Брей, генерал Мокаби устроил праздник в честь победителей, пожертвовавших столь многим в этой трудной кампании. Во-первых, он превратил город в огромный бордель, убивая всех, кому не нашлось в нем соответствующего места. Затем, осененный, несомненно, свыше, он распорядился собрать доспехи павших за время осады солдат, переплавить их и выковать огромную пику. К этой пике — длина ее достигала сотни шагов — прикрепили бетонное основание, после чего положили конструкцию на городской площади для всеобщего обозрения.
На пятую от падения города ночь, когда оргия победителей была еще в самом разгаре, люди генерала насадили на пику одного за другим оставшихся в живых вражеских офицеров и отцов города. Пронзенных острым штырем, но еще живых мужчин и женщин сдвигали к основанию, пока свободного места уже не осталось. На самом острие поместили плененную Хано.
По сигналу генерала и под почетный салют побежденной королеве — так, по крайней мере, описал происходившее историк Валорес — пику подняли в вертикальное положение, для чего пришлось задействовать около трех сотен горожан, и оставили в качестве постоянного памятника завоеванию.
Эпизод этот глубоко взволновал юного Киркуса. Много позже, встретив Мокаби на приеме по случаю празднования дня рождения Святейшего Матриарха, матери самого Киркуса, он не сразу смог ответить на простой, касавшийся его учебы вопрос отставного генерала. Увидев перед собой героя войны, живую легенду, юный наследник лишился дара речи и лишь смотрел на старика в немом восхищении. Было, однако, и кое-что еще, трудноуловимое, но также сковавшее его язык в тот памятный миг, когда он стоял перед генералом, и обеспечившее ему затем несколько бессонных ночей в Храме Шепотов. Это что-то юный Киркус ощутил, взяв руку старика, мясистую и немного потную, в свою. Ее прохладное прикосновение испугало его без какой-либо видимой причины. И не просто испугало, а вселило ужас. Как будто все истории о подвигах Мокаби стали вдруг чем-то большим, чем просто слова на страницах книги. Он с полной ясностью осознал, что этот самый человек, чью руку он держал, чей пульс бился рядом с его пульсом, командовал убийством тысяч людей, не только побежденных солдат, но также женщин и детей, стариков и младенцев. То прикосновение вызвало у Киркуса неприятное, гадливое ощущение, словно само рукопожатие могло заразить его чем-то дрянным, ужасным, мерзким. Позднее ему даже мерещилось, что на руках остался запах крови. И как ни мыл он их, как ни тер, запах все равно ощущался, особенно по ночам, когда он лежал в постели наедине с собственными мыслями.
Легче стало лишь по прошествии четырнадцатого дня рождения, когда ему позволили наконец делить постель с дворцовыми друзьями: иногда с Брайсом и Асамом, а потом и с Ларой. Новые, такие бурные и вполне реальные, впечатления оттеснили прежние, воображаемые страхи, в том числе и выдуманный запах крови на руках. Много времени уходило и на изучение ритуалов Манна. Киркус прошел свое первое очищение. Мать все чаще приглашала его быть свидетелем дворцовых интриг, давала возможность оценить ответственность, связанную с ее положением на троне. Прежняя чувствительность постепенно уходила. Он учился ценить необходимость крайних, безжалостных мер и себялюбие, лежащее в основе сострадания. Когда же, хотя такое случалось редко, им вдруг овладевало прежнее неприятное ощущение — от прикосновения к грязной дверной ручке, взгляда на бокал в руке друга или купания в общем бассейне, — Киркус обязательно удалялся туда, где его никто не видит, и только тогда уступал неодолимому позыву расчесать себя до крови. В конце концов, он был посвященным жрецом Манна и первым но очереди наследником трона. Он не мог позволить себе видимую слабость.
— Ты идешь? — спросила старуха, выходя из паланкина.
Киркус с неохотой оторвал взгляд от громадной спицы с темными пятнами ржавчины и только тогда, с опозданием, понял, о чем его спрашивают.
Он покачал головой, и Кира отправилась на рынок без него, в сопровождении личных рабов. Прогуливаясь между торговыми рядами, она щедро лакомилась сладостями и местными винами. Отказавшись от вооруженного эскорта и рискуя жизнью, жрица делала ставку исключительно па устрашающий эффект своего белого одеяния. И верно, куда бы она ни повернула, люди моментально расступались, давая ей пройти.
Некоторое время Киркус просто сидел, наблюдая за горожанами, предаваясь фантазиям, разыгрывая возможные ситуации. Потом, убедившись, что знает, кто ему нужен, поднялся.
На этот раз он обошелся без демонстративных жестов, указав глазами на тех, кого выбрал: двух милых девочек-сестер с длинными, почти до земли, светлыми волосами; толстяка мясника, орудовавшего секачом с уверенностью ветерана и вполне способного оказать сопротивление; юношу, чем-то похожего на друга его детства, Асама; пожилую торговку рыбой с крепким, все еще гибким и привлекательным телом.
Вторгшись в толпу, алтарники схватили выбранных на месте. Возмущенные крики растаяли в общем гуле, постоянно висящем над рыночной площадью. Киркус с любопытством наблюдал за возникшим волнением, распространявшимся в людском море завихрениями и всплесками. Картина завораживала: обезумевшие от горя друзья и родственники цеплялись за тех, кого уводили, звали на помощь. Каждого приходилось оттаскивать, они вырывались, крики становились все громче и даже перекрывали привычный уличный шум.
Киркус забыл о скуке. Впереди была долгая жизнь, и он знал, что всегда может разнообразить ее такими вот днями.
Вернулась Кира. Один из рабов нес большую корзину, набитую отобранными продуктами. Рыночная площадь, по которой прошлась жрица, производила жалкое впечатление: опустошенные прилавки, перевернутые корзины, разбросанные товары, разбегающиеся с криками торговцы... Страх, возмущение, растерянность смешались в нечто почти физически ощутимое, и острее других эту пульсирующую энергию чувствовали новые рабы, которых заковывали в цепи в хвосте процессии.
Через несколько улиц к процессии подъехал человек в потертой кожаной форме курьера. Его полосатый зел заметно нервничал, словно гнетущая атмосфера давила не только на людей, но и на животных. Обменявшись несколькими фразами с капитаном алтарников, всадник вручил ему сложенный листок, после чего развернулся и, пришпорив скакуна, умчался прочь.
Пробежав записку глазами, Кира повернулась к внуку:
— Похоже, известие о нашем прибытии вызвало в городе не только страх. Послушай, что здесь говорится: «Этим вечером, при встрече с верховным жрецом Белиасом, присмотритесь к покрою его мантии. Вы обнаружите под ней всего лишь шарлатана».
— Подписано? — без особенного интереса полюбопытствовал Киркус.
— Да. «Верноподданный Манна».
Киркус равнодушно пожал плечами:
— Где бы мы ни появились, везде одно и то же. У верховного жреца, несомненно, есть враги, вот они и пытаются воспользоваться нашим присутствием, дабы оттеснить его от власти.
— Голова у тебя ясная, вот только употребляешь ты ее не всегда с толком. Возможно, дело именно так и обстоит, но все же понаблюдай за этим служителем. Тебе следует учиться отличать истинных верующих от притворщиков н знать, как поступать с обманщиками.
— Что тут знать? От таких нужно избавляться, — отозвался Киркус, вновь обращая внимание на улицу.
— Твой недостаток воображения порой просто поражает, — проворчала старуха за золоченой маской. — Нам нужно поработать над устранением этого пробела. — Она щелкнула пальцами, подзывая капитана. — Думаю, мы отправимся сейчас в особняк верховного жреца. Я желаю немного отдохнуть перед обедом с человеком, который управляет этим городом.
— Как пожелаете, — ответил с поклоном капитан.
И процессия продолжила путь.

— Мне скучно, — объявил, не обращаясь ни к кому в отдельности, Киркус.
Будучи формально всего лишь гостем, молодой священник сидел во главе стола, где хлестал крепкое сератианское вино с такой неумеренностью, словно это была обычная вода.
— Не обращайте на него внимания, — посоветовала Кира, слегка поворачиваясь к хозяину дома. — Он просто пьян.
Белиас, верховный жрец города и, следовательно, его управитель, сдержанно — и несколько нервно — улыбнулся и в очередной раз промокнул платком взмокшую лысину. Этим вечером он определенно чувствовал себя не в своей тарелке, что было довольно странно, поскольку обедали они в банкетном зале его собственного особняка, где ему выпала честь принимать гостей из далекого Коса, столицы Священной империи Манна. Возможно, все дело было в старухе жрице, почти не сводившей с него глаз, в которых пряталось что-то невысказанное.
Поскорее бы закончили, удалились в отведенные им комнаты да и улеглись. Ему еще нужно было поговорить с помощниками, узнать, вняли ли горожане предупреждению о введенном поспешно комендантском часе. Но последние два часа он, словно в западне, просидел за обеденным столом, делая вид, что внимает речам старухи, глядя, как они пожирают его еду и пьют его вино, и пытаясь поторопить их посредством нехитрой молитвы. Должны же они когда-нибудь насытиться?
Рядом с Белиасом молча сидела его пышка жена. В лучших заморских шелках, выставив напоказ драгоценности, которые подошли бы и королеве. По крайней мере, провинциальной королеве. Вот она снова бросила робкий взгляд на симпатичного молодого священника, восседавшего, будто настоящий король, во главе длинного стола, и Киркус снова демонстративно проигнорировал посланный ею сигнал. Белиас тоже сделал вид, что ничего не замечает. Тот факт, что супруга флиртует с гостем, нисколько его не удивил. Ее всегда тянуло к тем, кто наделен властью, — собственно, поэтому она и вышла за него.
Белиас взглянул на свою дочь, Рианну, сидевшую напротив. Именно к ней он обычно обращался за поддержкой. Она шептала что-то жениху, бывшему на десять лет старше. Жених, предприниматель из патрициев, уже давно сложил приборы и теперь наблюдал за тремя священниками с плохо скрытым недоверием.
Компания, что и говорить, веселая. Обедали молча, под стук дождя по мозаичным стеклам окон, шум ветра, хруст пережевываемой пищи, постукивание приборов о тарелки да редкие вежливые реплики. Время от времени со двора доносились голоса рабов.
О событиях на улицах Скара-Брей Белиасу еще до обеда доложил канцлер. Отчасти поэтому он так сильно потел и демонстрировал интерес к давно остывшему блюду. Судя по всему, город уже охватили волнения. Люди потребовали возвратить любимых и близких и, не получив ответа, возжаждали крови. Эти внезапные, выказанные публично проявления гнева сильно тревожили губернатора, хорошо понимавшего наталийцев и знавшего, сколь легко подтолкнуть их к открытому восстанию. В конце концов, он и сам был наталийцем.
— Хорошо ли вы себя чувствуете, первосвященник? — участливо осведомилась Кира. Впрочем, как подозревал Белиас, любое проявление внимания и доброты со стороны этой женщины было притворным, а сама она напоминала ему кошку, играющую с мышкой. Он постарался собраться. Как-никак, мерзкая старуха была матерью Святейшего Матриарха, а развалившийся во главе стола невежа не кем иным, как единственным сыном Матриарха и самым вероятным наследником трона. Есть от чего свихнуться простому провинциальному священнику.
— Да, все в порядке, — услышал он собственный голос. — Я только хотел спросить... э... зачем вам понадобилось сегодня так много новых рабов?
Поднеся к губам кубок, жрица сделала глоток и пристально посмотрела на Белиаса. Чмокнула губами.
— Моему олуху внуку в скором времени проходить посвящение, — объяснила она скрипучим, как старая лестница, голосом. — Мы собираем все, что требуется для ритуала, останавливаемся тут и там, навещаем разные города. За последний год мы добились большого прогресса. Вы ведь и сами, будучи первосвященником, наверняка совершали паломничество. — Она подняла хрустальный кубок, словно пытаясь отыскать в нем какой-то изъян, но Белиас видел — старуха наблюдает за ним.
Он кивнул, глуповато улыбнулся, но так и не ответил. Никакого паломничества, конечно, не было, но признаваться в этом Белиас не собирался. Традиционно такие предприятия обходились очень и очень недешево, поскольку требовали участия во всевозможных оргиях и ритуальных прегрешениях, чего наверняка не выдержало бы его и без того слабое сердце. В общем, он так и не собрался.
— Понимаю, — сказала Кира, и улыбка сползла с лица губернатора. Что она поняла? Он не знал, но сердце задергалось быстрее.
Белиас сунул в рот сладкую фруктовую дольку, маскируя этим жестом волнение, но проглотить его не смог и закашлялся.
Дочь протянула кубок с водой. На ее лбу пролегла морщинка беспокойства, и Белиас, опустошив кубок до дна, благодарно улыбнулся. Рианна пришла на обед в простом зеленом платье, хорошо сочетавшемся с ее рыжими волосами и пошитом таким образом, чтобы скрыть печать на шее, которую она носила по настоянию отца. Ранее Белиас уже упрекнул дочь за то, что она прячет печать, от которой в таком случае нет никакой пользы. Но Рианна так и не смогла в полной мере понять все риски, проистекающие из того факта, что она — дочь первосвященника. В глубине души губернатор надеялся, что дочь никогда этого не поймет.
Сейчас, поймав ее ответную улыбку, он пожалел о тех резких словах. Конечно, она уже простила его. Как всегда.
Оставалось радоваться хотя бы тому, что гости не повернули разговор к вопросам доктрины и ритуала. Белиас всегда старался оградить Рианну от темного начала этой религии, ее секретов и тайных обрядов. Невинность дочери была, пожалуй, единственным лучом света в его унылой жизни.
— Вы только посмотрите на него! — Старуха полушутя погрозила внуку пальцем. Губернатор вздрогнул. — Налакался так, что вот-вот лопнет, а все жалуется, что ему, видите ли, скучно. За последние двенадцать лун этот балбес прошел всю империю, видел то, что доступно лишь избранным. Другой на его месте гордился бы, а он лишь требует новых впечатлений да ноет, как избалованный мальчишка.
Киркус громко рыгнул.
«Нет повелителя, кроме себя самого», — мысленно процитировал Белиас, краем глаза наблюдая за развалившимся на стуле пьяным юнцом. Неужто такому и впрямь определено стать следующим лидером веры и владыкой Империи, раскинувшейся на два континента и включавшей в себя по меньшей мере сорок разных народов?
В отличие от большинства соотечественников, готовых, будь такая возможность, насмерть сражаться за независимость, губернатор называл себя реалистом. Именно эту свою черту он считал самой важной в жизни, и именно ее, как ни прискорбно, недоставало наталийцам, за исключением, может быть, торговцев, у которых на первом месте всегда стояли деловые интересы.
Много лет назад, когда имперская армия впервые подошла к границам Наталя, а потом, почти без задержки, проследовала дальше, Белиас верно распознал в грядущей оккупации ее истинную суть — неотвратимость. После того как войска королевы Хано были окончательно разбиты на улицах обреченного города, который Белиас предусмотрительно покинул, бежав с супругой и ребенком в фамильное поместье, амбициозный молодой политик благоразумно перешел на сторону победителей. В скором времени, не видя иного пути для продвижения наверх при новом порядке, он стал — надо же! — жрецом Манна. Решение было продиктовано исключительно прагматическими соображениями. Все, что от него требовалось, — это провести три года в новом храмовом комплексе в Серате, открытом специально для подготовки провинциалов, пожелавших получить мантию ордена, и пройти мистический ритуал Кулл, последнюю стадию посвящения в веру Манна.
Все сложилось как нельзя лучше: переход в новый культ принес вполне ощутимые перемены к лучшему, о чем Белиас напоминал себе каждый раз, когда темными ночами его посещал незваный гость — совесть. В конце концов он стал правителем родного города.
Однако же, вопреки всему этому прагматизму, а может быть и благодаря ему, Белиас прекрасно понимал своих менее искушенных соотечественников. Эпизод, подобный сегодняшнему, этот демонстративный рейд через город, вполне мог подтолкнуть людей к восстанию, несмотря на угрозу самого жестокого воздаяния, неизбежность которого понимали все. Случись такое — и его судьба решена. Он будет первым, кого вздернут горожане, видящие в губернаторе главного предателя. И даже если гнева горожан удастся избежать, высшие жрецы ордена не простят ему самого факта восстания. Его сочтут слабаком, недостойным состоять в рядах истинных последователей Манна, и лишат звания священника, проще говоря, сожгут на костре.
И все из-за этих фанатиков, сидящих за его столом, в его доме, предающихся обжорству за его счет, пока их вонючие рабы орут у него под окнами. Если полыхнет, вина ляжет на них, и, не исключено, болтаться на виселице будет не он один. Хотя, конечно, утешение небольшое. Мертвецу уже все равно.
«Манн», — горько усмехнулся про себя Белиас. Божественная плоть. В свое время он поставил себе целью узнать как можно больше об этой распространившейся так широко религии. И похоже, понял, что она такое на самом деле.
Священный орден Манна далеко не всегда был таким уж святым. Когда-то он представлял собой всего лишь мрачный городской культ, о котором шептались в закоулках городов-государств Ланстрады, которым матери пугали непослушных детей. Но потом этот тайный культ набрал вдруг популярность в богатейшем городе, Косе. Благодатной почвой для него стало охваченное страхом и предрассудками население, что было в общем-то и неудивительно после нескольких лет болезней и недорода. Так или иначе, сторонники культа захватили власть, совершив переворот, который вошел в историю под названием Долгой Ночи.
Опьяненные победой, стремясь как можно скорее консолидировать власть, новые правители бросили оказавшиеся в их распоряжении огромные ресурсы на реформирование армии, превращение ее в машину завоевания.
Цель и мечта — распространение маннийской философии на весь известный мир. Поначалу военная кампания развивалась не слишком успешно. Но постепенно военная удача повернулась к ним лицом, чему в решающей степени содействовало появление нового орудия — более точного, более надежного, менее предрасположенного к тому, чтобы взрываться в самый неподходящий момент, и требующего меньшего количества дымного пороха. Так началась эра экспансии и господства, в ходе которой, менее чем за пятьдесят лет, выковалась грозная империя и изменилась сама природа войны.
За пятьдесят лет пребывания у власти культ целенаправленно облачался в одеяния божественности. В относительно короткий срок он превратился в государственную религию, а многие его обычаи закрепились в жесткой форме традиций. Одним из примеров этих изменений был Кулл, ритуал посвящения для неофитов. Каждый, кто вступал на путь инициации, вначале терял кончики обоих мизинцев, а затем должен был голыми руками убить невинного. Цель столь решительной ломки табу состояла в достижении полной свободы, в неукротимом следовании самым примитивным порывам.
По крайней мере, именно такое толкование давали верховные жрецы, хотя Белиас считал это полной чушью. Сам он к концу долгой ночи посвящения чувствовал себя преотвратительно. Другие, более крепкие духом, священники повторяли ритуал еще не раз, по-видимому стремясь довести до совершенства свою божественную плоть, но Белиасу хватило и одного испытания. Он не только не повторял церемонию Кулла, но и старался не вспоминать о своем участии в ней. О том, через что ему пришлось пройти, чтобы получить заветную мантию, первосвященник Скара-Брей не рассказывал никому, даже членам семьи.
До сегодняшнего вечера Белиасу и в голову не приходило, что его неверие в фундаментальные положения религии Манна может иметь какое-то значение. Он был амбициозным священником-перебежчиком, служителем религии, которую заботили не жертвенность или бескорыстие, но исключительно власть и самообожествление, а потому и мошенником себя в общем-то не считал.
Тем более любопытно, что теперь, сидя за обеденным столом с явными фанатиками из Коса — истинными священниками во всех смыслах этого слова, бритоголовыми, с изуродованными пирсингом лицами, — он вдруг ощутил себя шарлатаном. И именно эта мысль билась в его голове каждый раз, когда Белиас поднимал глаза и с нарастающим ощущением тревоги оглядывал разворачивающуюся перед ним сцену.
Что они сделают с ним, если заподозрят в неверии?

Чем дальше, тем больше им овладевало раздражение. Вино сносное, еда терпимая, но весь последний час он чувствовал себя так, словно обедал с мертвецами, настолько скучным, пресным был разговор за столом. Не в первый уже раз за последние шесть месяцев Киркус пожалел, что не может прямо сейчас вернуться в Храм Шепотов, к своим ровесникам.
Ход мыслей нарушил донесшийся снаружи резкий крик. Скорее всего, кого-то из новых рабов пришлось призвать к молчанию плетью.
— Самое время, — пробормотал Киркус, подливая вина. Развязное поведение за столом было отчасти демонстрацией, на самом деле он только притворялся избалованным невежей. А что еще делать, когда больше развлекаться нечем?
Брошенная реплика осталась без ответа. За столом царило все то же унылое молчание.
Некоторое время Киркус раскладывал должным образом приборы, а добившись идеального порядка, вздохнул и стиснул зубы. Если он в самое ближайшее время не сделает что-нибудь, чтобы рассеять скуку, то наверняка сойдет с ума.
Кира и первосвященник обменялись парой фраз о реке и о том, насколько далеко отсюда Птичье озеро. Белиас едва успевал вытирать выступавший на лбу пот.
— Мне скучно! — снова крикнул Киркус, на этот раз громче, но не настолько громко, чтобы заглушить едва тлеющий за столом вежливый разговор.
На этот раз, однако, ему удалось отвлечь дочь первосвященника от тарелки со свежим лососем. Повернувшись, она возмущенно посмотрела на него. За все время обеда их глаза встретились впервые. Он картинно ухмыльнулся — сначала ей, потом ее жениху, этому прилизанному барышнику, который, казалось, прежде и не замечал присутствия гостя и лишь теперь удостоил его беглым вниманием. В следующую секунду пара, обменявшись взглядами, вернулась к своим тарелкам. Их что-то связывало, этих двоих.
Наверное, порет ее как жеребец, когда родителей рядом нет, мрачно подумал Киркус. И тут же вспомнилась Лара; в последний раз они знатно повеселились. Ненасытная в постели, она изматывала его, загоняла на высоты, о которых он и не знал раньше.
Воспоминание опустилось свинцовым шаром в низ живота, вытолкав на поверхность другие. Вечер, проведенный с Кирой в полутемной прохладной комнате, ее постоянные упреки, напоминания о вещах, которые он предпочел бы забыть, о которых просто не мог думать, когда мысли были заняты только Ларой. Только одно было важно: запах ее кожи, гладкой и упругой; звук ее смеха, чистый и мелодичный; образ ее совершенного лица, влажного, раскрасневшегося — под ним или над ним; ее порывистость и неизменная бодрость и веселость.
— Малышка Лара никогда не сможет стать твоей гламмари, — без обиняков объявила старуха после того, как битый час объясняла, что только женщины Манна владеют богатством и влиянием своих семей, поскольку только они сохраняют и передают из поколения в поколение древнюю кровь. — Вот о чем ты должен помнить в первую очередь, а не о том, кто лучше тебя ублажает, — с укоризной добавила она. — Родственники Лары уже в нашем лагере, не забывай об этом. Ты должен выбрать супругу с таким расчетом, чтобы укрепить наши позиции, а значит, из влиятельной семьи, которую мы желаем привлечь на свою сторону. Лара никогда не станет для тебя большим, чем уже есть, и вы оба должны этим и довольствоваться.
Киркус обругал тогда старуху, предложил не совать нос в его дела. Ларе о том разговоре он не рассказал — а как о таком расскажешь? Как-нибудь сама узнает.
В ночь, оказавшуюся их последней — хотя об этом знала одна только она, — Лара была кокетливой и игривой. Проведя в любовных играх несколько часов, они вдруг поспорили из-за какой-то мелочи, какой-то пустячной оговорки, о которой он и вспомнить теперь не мог. В конце концов Лара убежала, крича, что никогда больше не заговорит с ним, а он только посмеялся над ее истерикой, не зная еще, что потерял любовницу.
На бал, проводившийся несколько дней спустя, она явилась с новым кавалером, тупицей Да-Раном, гордо вырядившимся в парадные доспехи со всеми полагающимися ленточками и еще не зажившим шрамом на щеке, полученным на той же неделе при усмирении каких-то северных племен.
На Киркуса в тот вечер Лара даже не посмотрела.
Ни разу.
Эта девчонка, Рианна, так поглядывала на своего жениха, что Киркусу делалось не по себе. Будь он склонен к самоанализу, наверное, распознал бы в глодавшем его чувстве ревность. А так оставалось только сидеть, мрачнеть да смотреть на все злыми черными глазами.
Пока она ела, одна ее рука оставалась под столом. Присмотревшись, Киркус обнаружил, что эта самая рука совершает ритмические движения, столь осторожные, что заметить их было почти невозможно. Хмыкнув, он неверным жестом пьяного смахнул салфетку на пол и, нагнувшись за ней, скользнул взглядом по ногам обедающих. Так и есть. Тонкая белая ручка нежно поглаживала любовника по бедру, пробираясь все выше и выше.
Киркус подобрал салфетку и выпрямился. Посмотрев на девушку еще раз, он как будто увидел вдруг другого человека. Увидел и усмехнулся. Взгляд его, задержавшись на ее худеньком теле под зеленым платьем, на выпяченных вызывающе тугих грудях, на высокой, с изгибом, лебединой шее, перешел на гордое, нежное личико, выбеленное, подкрашенное и обрамленное буйной кроной огненно-рыжих волос.
— Хочу ее, — объявил Киркус жестким тоном, привлекшим к нему общее внимание.
— Что, дорогой? — осведомилась Кира, сидевшая у дальнего края стола.
Он указал пальцем на Рианну:
— Хочу ее.
Пухленькая хозяйка наконец-то нарушила обет молчания и тихонько хихикнула в кулачок, как будто обнаружила вдруг, что делит обед с сумасшедшим. Остальным, однако, было не до смеха. Шокированные, они замерли с открытым ртом.
— Ты серьезно? — спросила жрица, тоном давая понять, что ему лучше бы хорошенько подумать, прежде чем говорить.
Киркус знал, о чем она предупреждает. В Косе старуха могла отказать в чем-то подобном; так она и сделала, когда он после бала потребовал себе Лару. Тогда Кира не решилась нарушить хрупкий баланс сил, благодаря которому его мать и держалась у власти. Но здесь? В присутствии этого провинциального шута? Донос подтверждался — Белиас только играл роль священника, но не исполнял взятые на себя обязанности.
— Ты же знаешь, что это за люди. Да, я хочу ее.
Словно защищаясь от надвигающейся угрозы, девушка
вскинула руку к горлу и повернулась к отцу. Жених положил руку ей на плечо и поднялся, как будто намереваясь заявить протест, но так ничего и не сказал. Мать все еще хихикала.
Жрица вздохнула. О чем она думала? Присутствующие могли только гадать. Какое-то время старуха и внук смотрели друг на друга, ничего не говоря. Тишина сгущалась.
Кира повернулась к Белиасу, лицо которого под ее пристальным взглядом побледнело и осунулось. Похоже, эта перемена и подтолкнула жрицу к решению. Улыбка на ее губах была не более чем данью вежливости.
— Первосвященник Белиас, — заговорила она, отодвинув тарелку, — я задам вам вопрос.
Губернатор прокашлялся.
— Да, госпожа?
— Скажите, откуда исходит величайшая угроза нашему ордену?
Он беззвучно открыл и закрыл рот. Повторил попытку — и снова ничего. Затем...
— Я... я не знаю. Мы правим большей частью известного мира. Мы сильнее других. Я... не вижу никаких угроз...
Ее веки опустились, словно не выдержав собственной тяжести.
— Величайшая угроза всегда идет изнутри. Мы обязаны остерегаться наших собственных слабостей. Нельзя стать мягкими. Нельзя допускать в орден тех, кто не имеет настоящей веры. Когда такое происходит, религия утрачивает смысл. Вы должны понимать это.
— Госпожа, я...
Она открыла глаза, и первосвященник умолк на полуслове. Его застывшие над скатертью руки заметно дрожали.
— Благодарю за оказанное гостеприимство. — Старуха промокнула салфеткой губы и положила ее на стол. Потом подняла руку и щелкнула пальцами. Звук получился такой, словно сломалась кость. Четверо алтарников, стоявших дотоле в углах зала, направились к столу.
Рианна вскрикнула.
Движимый паникой и отчаянием, ее жених ударил одного из стражников в подбородок. В следующее мгновение другой выхватил меч. Защищаясь, жених вскинул руку, и алтарник, действуя с бездумной простотой мясника, рассек ее одним ударом и тут же, немедля, нанес второй, выше. Отрубленная кисть упала на пол. За ней, неуклюже и тяжело, грохнулась рука. Жених, крича от боли, налился рядом с раскрытой ладонью. Из раны била кровь.
Хозяйка вскочила и туг же извергла на скатерть фонтан еще не переварившихся креветок.
Бормоча что-то нечленораздельное, губернатор шагнул к дочери, но поскользнулся на луже крови и едва устоял на ногах. Лицо его болезненно сморщилось.
Двери распахнулись, и в комнату с оружием наготове ворвалась внутренняя стража. Глазам солдат открылась жуткая картина: их хозяин, шатаясь, словно пьяный, стоял в дальнем конце зала; на полу корчился и кричал измазанный кровью мужчина; дочь губернатора билась в руках алтарников, и лишь двое в белых мантиях, сидевшие в разных концах стола, преспокойно пили вино.
Солдаты медленно отступили и осторожно затворили за собой дверь.
Глухо застонав, первосвященник упал на колени перед поднявшейся со стула жрицей.
— Пожалуйста... — только и смог пробормотать он, с хватившись за грудь. В ее руке появился небольшой кинжал. Одно короткое, отточенное движение... слева направо, поперек горла...
— Мать тоже возьмите, — приказала старуха, стоя над умирающим.
Стражники схватили обеих, жену и дочь, и выволокли их из комнаты. Кира посмотрела в закатившиеся глаза Белиаса.
— Не отчаивайтесь, — сказала она, хотя он вряд ли что-то слышал. — Вы неплохо пожили благодаря нам.
Кира перешагнула через тело и, оставляя за собой кровавый след, направилась к выходу.
Киркус, допив залпом вино, последовал за ней.
Внутренняя стража ждала в большом зале. Солдаты едва скрывали страх. Перед ними, пряча руки в длинные рукава белой мантии, стоял канцлер первосвященника. Седые, словно выкрашенные серебром, волосы обрамляли раскрасневшееся лицо. В первый момент Киркус принял это возбуждение за злость, но потом заметил в глазах канцлера, следившего за тем, как мать и дочь выводят под дождь, любопытный блеск.
Интересно, не он ли сочинил ту записку?
— Нам надобен новый первосвященник, — обратилась к канцлеру Кира.
— Пожалуй, — согласился Эган.
— Надеюсь, вы проявите себя более преданным сторонником веры, чем ваш предшественник.
Эган склонил голову:
— Он был слаб, госпожа. Я — нет.
Кира окинула его оценивающим взглядом, шмыгнула носом и, повернувшись, вышла.
Киркус поспешил за бабушкой.

Глава 5 
ПОЛЕТ

В каюте пахло плесенью, сыростью и рвотой. Мягкое движение воздухолета обнаруживалось только в поскрипывании переборок, дрожании болтающегося под потолком фонаря и коротком ощущении подъема или падения. Несчастный, разбитый, бледный, Нико лежал плашмя на своей койке.
Корабль едва поднялся над Бар-Хосом и еще только набирал высоту, когда Нико, посмотрев вниз, замер в изумлении — земля уходила, и все, что было на ней, стремительно уменьшалось. В следующий момент голова закружилась, в животе что-то перевернулось, и он едва успел ухватиться за поручень. Прошло три дня, а он так и лежал,
не поднимаясь, одолеваемый страхом, сражаясь с приступами тошноты, в постоянном напряжении, и только время от времени свешивался с койки к стоящему на полу деревянному ведру. Желчь высушила горло, так что даже говорить было больно. Ел он мало, только проглатывал суп да пил воду, — все прочее изрыгалось, не успев даже перепариться. И при этом, независимо от того, спал он или бодрствовал, в голове гвоздем сидела одна и та же мысль: между ним и землей пропасть пустоты. Он постоянно ощущал напряжение канатов и распорок, удерживавших корпус под брюхом хрупкой, наполненной газом оболочки. Каждый доносящийся с палубы крик, каждый топот ног или изменение в движении корабля возвещало надвигающуюся неумолимо катастрофу. Никогда еще Нико не испытывал таких страданий.
Большую часть времени он был один. Вообще-то тесную каюту делил с ним Эш, но старик, похоже, был начисто лишен сострадания и плохо переносил затяжные приступы рвоты. Когда это случалось, терпения ему хватало ненадолго. Он откладывал томик поэзии и, бормоча что-то под нос, отправлялся на палубу. Так что ухаживал за страдальцем, принося еду и воду, только корабельный юнга Берл.
— Ты должен поесть, — снова повторил он, протягивая чашку с бульоном. — Посмотри на себя — ничего не осталось, кожа да кости.
Но Нико только поморщился и оттолкнул чашку.
Берл укоризненно поцокал языком.
— Тогда хотя бы воды выпей. Пить нужно обязательно, даже если удержать не можешь.
Нико покачал головой.
— Не выпьешь — позову твоего хозяина.
Пришлось согласиться. Он сделал несколько глотков —
только лишь для того, чтобы успокоить заботливого мальчишку. Потом спросил, который час.
— Скоро вечер. Да тебе-то какая разница — ставни все равно постоянно закрыты. Тебе требуется свежий воздух, здесь уже и дышать нечем. Неудивительно, что твой хозяин столько времени проводит на палубе.
— Больно уж вид не нравится, — объяснил Нико, вспомнив первое утро, когда, распахнув ставни, тут же отшатнулся в ужасе от увиденного. — Со мной определенно что-то не так, — простонал он, кладя на живот руку.
Берл ухмыльнулся:
— Меня в первом полете тошнило целую неделю. Обычное дело. Просто у некоторых крылья вырастают быстрее, чем у других.
— Крылья?
— Да. Но ты не беспокойся — через пару дней будешь в порядке.
— Если не помру раньше.
Берл поднес к его губам мех с водой.
На вид парнишке было лет четырнадцать, не больше, но держался он не по годам уверенно. Вытирая рот, Нико присмотрелся к юнге повнимательнее. Лицо узкое, у бровей, особенно над глазами, мелкие шрамы, напоминающие давно зажившие раны.
— Работал под Щитом, — объяснил Берл, перехватив его взгляд.
Вот оно что. Отец как-то рассказывал, что защитники
города иногда используют в туннелях мальчишек. Подкопы часто бывают слишком узкими для взрослых мужчин, и тогда в них запускают детей или специально обученных собак. Нико даже упомянул, что его отец тоже сражался у стен города, но Берл не стал развивать тему и только кивнул, а потом поставил на пол мех с водой.
— Пока хватит, но ты должен постоянно пить, слышишь?
— Да, буду, — пообещал Нико. — А скажи-ка, где мы сейчас?
— Над Салиной. Утром прошли над ее восточным побережьем.
— А я думал, мы уже идем к Чиму.
— Пойдем, когда поймаем попутный ветер. Капитан старается по возможности не тратить топливо. Вот поймаем ветер и сразу рванем на север, через блокаду. Да ты не волнуйся, воздухолетов у маннианцев не больше нашего, а «Фалькон» — корабль быстрый, так что пройдем с ходу.
Берл повернулся к выходу.
— Если будешь сносно себя чувствовать, выходи на палубу. Свежий воздух хорошо помогает. — Он легко пересек каюту, хотя пол уже заметно накренился — корабль снова набирал высоту. Нико услышал, как загудели движители, сжигая драгоценное топливо.
У выхода Берл остановился и обернулся, держась рукой за косяк.
— А ты и правда будешь учиться на рошуна?
— Вообще-то это вроде как секрет, — ответил Нико.
Юнга кивнул и задумчиво выпятил губу. Потом вышел,
притворив за собой хлипкую дверь.
Нико снова лег и закрыл глаза. Не видя наклона, сдерживать тошноту было легче.
Прошло всего лишь несколько дней, а прежняя жизнь казалась такой далекой.

На следующее утро полегчало. Похоже, истощенный организм решил устроить себе разгрузку и не обращать внимания на проблемы, тревоги и волнения. Облегченно вздохнув, Нико скатился с пропитанной потом койки.
Каюта размещалась в задней, хвостовой части воздухолета. Под окном, на выступе, крепилась раковина, в углу — уборная. Нико глубоко вдохнул, распахнул ставни и на мгновение зажмурился от ударившего в глаза света. Небо было ясное и удивительно голубое. Неподалеку, на уровне глаз, проплывало белое облачко. Легкий бриз освежил лицо и разогнал остатки сна. Преодолев себя, Нико перегнулся через подоконник. Далеко внизу расстилался живописный, зеленое с бурым, ландшафт — судя по очертаниям береговой линии, это был остров — с разбегающимися в разные стороны дорогами и окутанными туманной дымкой городишками. Большая часть дорог сходилась к обнесенному стеной воздухопорту. С поросших лесом холмов сбегали к озерам и далее к морю сверкающие под солнцем речки. Нико покрепче сжал подоконник и заставил себя успокоиться.
Вылив содержимое ведра — пора избавиться от вони, — он снял с себя грязную одежду. В Бар-Хосе перед отбытием Эш купил ему все необходимое для путешествия и дорожный мешок. Нико достал из него кусочек мыла и умылся, промочив от усердия деревянный пол. Потом выудил пакетик с ароматизированной корой, развернул обертку из вощеной бумаги и тщательно почистил зубы.
Надевая чистую одежду — мягкую хлопчатобумажную майку, тунику и штаны из грубого брезента, кожаные башмаки, пояс с деревянной застежкой, — он вдруг поймал себя на том, что ужасно проголодался.
Осторожно, короткими шажками, Нико выбрался из каюты и двинулся по коридору, влекомый запахом чи, в общую комнату, просторное, с низким потолком помещение. За столами сидели группками члены экипажа. Неторопливо завтракая, люди негромко переговаривались. В воздухе уже растекался трубочный дымок. Провожаемый не слишком приветливыми взглядами, Нико прошел к стойке, у которой кок, тощий, лысоватый мужчина с вытатуированными усами выдавал чашки с горячим чи и тарелки с сыром и сухарями. Здесь же работал — подбрасывал дрова в гудящую каменную печь — и Берл. Увидев подопечного, юнга приветливо кивнул, но от дела не оторвался. Нико навалил на тарелку горку еды, а чашку чи поставил перед ним кок, который тут же вернулся к работе, заключавшейся, похоже, в громыхании сковородами и кастрюлями, размахивании влажным полотенцем, усталых вздохах и проклятиях в свой же адрес. Сев за пустой столик в уголке, Нико осторожно, проверяя желудок, приступил к завтраку. Зацепившись взглядом за установленные вдоль борта орудия, он старался не обращать внимания на то и дело бросаемые в его сторону неприязненные взгляды.
Интересно, остальные здесь тоже такие дружелюбные?
Закончив, Нико поблагодарил кока и решил подняться на верхнюю палубу. Каждый шаг давался с трудом, ладони скользили по поручням при попытке оторвать ногу от ступеньки, так что перед последним участком он даже взял паузу, чтобы привести себя в порядок.
Шагнув наконец на верхнюю палубу, Нико постарался представить, что находится на обычном морском корабле, рассекающем волны, а не плывущем в воздушном безбрежье. Помогло то, что палубы «Фалькона» почти не отличались от палуб судов, видеть которые ему доводилось в гавани: за спиной возвышался квартердек, впереди — фордек. Неподалеку, негромко переговариваясь, вязали канаты пять или шесть матросов. Чуть дальше несколько их товарищей забавлялись игрой в кости. В какой-то момент игроки из-за чего-то заспорили, и одного, порывавшегося затеять драку, даже пришлось удерживать. В целом команда выглядела довольно молодой, и лишь немногим, как показалось Нико, перевалило за тридцать. Все были худощавы, все носили бороды и длинные волосы.
Непривычной была и окружавшая их тишина, нарушаемая только треском полотна. Подняв голову, он увидел огромную, трепещущую под ветром оболочку из белого шелка, заключенную в тонкую сеть канатов и деревянных распорок. Отбрасываемая ею тень накрывала всю палубу. Под носом оболочки раздувались паруса, натянутые между прочными тиковыми штангами. По бокам ее выступали две огромные, похожие на крылья лопасти. Между тугими, трепещущими от ветра шелковыми полотнищами по решетке удерживающего их такелажа карабкались люди.
«Сумасшедшие, — подумал Нико. — Безумцы».
Воздух на такой высоте был не просто прохладный, а холодный. Ветер кусал даже сквозь одежду, и по коже побежали мурашки. Нико уже подумывал о том, чтобы вернуться в каюту и одеться потеплее, но заметил на фордеке Эша. Как всегда в черном, старик сидел неподвижно, подобрав ноги и, похоже, полностью уйдя в себя.
Нико уже обнаружил, что пребывание на палубе вполне можно вынести, если не смотреть вниз через поручень и постоянно внушать себе, что находишься на борту обычного морского корабля. Руководствуясь этими правилами, он поднялся по ступенькам и подошел к старику.
На первый взгляд могло показаться, что Эш спит, но взгляд за опущенными ресницами свидетельствовал об обратном, хотя и оставался застывшим, сосредоточенным на некоей точке, которая могла быть и далеко и близко. Поражала и полная неподвижность фигуры; казалось, это не живой человек, а каменное изваяние. Даже грудь его не поднималась и не опускалась вместе с дыханием.
— Как ты? — спросил Эш, даже не пошевелившись.
Пытаясь согреться, Нико обхватил себя руками.
— Сегодня лучше. Спасибо за заботу, старик.
Эш сухо усмехнулся:
— Я здесь не для того, чтобы с тобой нянчиться. — Он открыл глаза, посмотрел на юношу и протянул руку.
Секунду Нико смотрел на нее непонимающе — блестящие ногти и розовато-черная кожа вокруг них, — потом сжал загрубевшую, как кора, ладонь и помог старику подняться.
— Если ходишь, значит, все хорошо, — сказал Эш. — А раз так, то пора начинать обучение. Урок первый: ты — мой ученик. Следовательно, можешь называть меня мастером или мастером Эшем. Но не стариком.
Кровь бросилась в лицо — такой тон Нико не понравился.
— Как скажете.
— Не испытывай мое терпение, парень. Будешь и дальше выказывать неуважение — ударю.
Примерно так разговаривал иногда отец, возвращаясь домой со службы, и один из тех придурков, которых приводила мать.
— Ну так ударьте. Этот урок я уже знаю.
В выражении лица Эша не изменилось ничего, но краем глаза Нико заметил, как сжалась в кулак опущенная правая рука. Заметил и напрягся.
Однако, вместо того чтобы подкрепить словесную угрозу делом, старик лишь глубоко вздохнул:
— Ладно, давай посидим.
Он первым опустился на колени, но теперь уже лицом к Нико. После недолгого колебания юноша последовал его примеру.
— Сделай глубокий вдох, — сказал Эш. — Так, хорошо. Теперь еще раз.
Нико вдохнул и почувствовал, как разжижается и уходит злость.
— Итак, ты — мерсианец, — начал Эш. — Твой народ следует путем Дао, или того, что называют иногда Судьбой. А раз так, то ты должен знать, кто такой Большой Глупец.
Вопрос застиг его врасплох.
— Конечно, — осторожно ответил Нико. Старик кивнул, но ничего не сказал, давая понять, что ждет продолжения. — Я бывал в храмах, слышал, как там читают его высказывания. На День Глупца мать обычно брала меня с собой.
Эш едва заметно сдвинул брови, показывая, что ничем особенным ученик его не впечатлил.
— А тебе известно, где родился Большой Глупец?
— Мне говорили, что он родился на одной из лун и свалился на Эрес с горящей скалой.
Старик покачал головой:
— Он родился на моей родине, Хоншю, шестьсот сорок девять лет назад. Хоншю — родина даосизма. Большой Глупец прожил там всю свою жизнь и нигде больше не бывал, что бы там ни утверждали ваши легенды. Учение о Пути принесла в Мидерес его Великая Последовательница, и именно благодаря ей и ее ученикам оно распространилось, в различных формах, по южным землям, в том числе и вашей. Ты медитируешь?
— Как монахи? 
— Да, как монахи.
Нико покачал головой.
— Хо. Тогда, как я и ожидал, ты не знаешь ничего, кроме религии. Мы, в ордене, тоже даосы, но следуем истинным учениям Большого Глупца, без всей той чепухи, которой обросли его слова. Если ты пойдешь его путем, как и должно быть, поскольку ты намерен стать настоящим рошуном, то забудь, что знал, и сосредоточься на одном-единственном. Научись, как быть неподвижным.
Нико медленно кивнул:
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, но скоро начнешь. А теперь делай то, что я скажу. Вложи левую руку в правую. Да, так. Теперь выпрями спину. Еще. Не сутулься. Хорошо. Прикрой глаза. Выбери точку перед собой и сфокусируйся на ней. Дыши. Расслабься.
Странно, какое отношение это все имеет к рошунам? Тем не менее Нико расслабился.
— Следи за тем, как воздух входит в нос, как проходит через тебя, как выходит. Дыши глубже, животом. Да, вот так.
— И что дальше? — У него уже заболели колени.
Взгляд Эша оставался неподвижным, лишь крылья носа
чуть заметно дрогнули.
— Ум, который вечно чем-то занят, болен. Ум спокойный следует течению Дао. Если ты следуешь течению Дао, твои поступки согласуются со всем сущим. Вот чему учит нас Большой Глупец.
Нико пытался делать так, как сказал старик. В некотором отношении это напоминало жонглирование одновременно тремя предметами: приходилось следить за дыханием, держать прямой спину и не упускать из виду щербинку на поручне. На все сразу концентрации не хватало, он забывал то об одном, то о другом. И, ловя себя на упущении, начинал раздражаться. Он уже потерял ощущение времени и не мог бы сказать, сколько они сидят вот так, минуты или часы.
Чем усерднее он старался оставаться неподвижным, тем сильнее становилась потребность поболтать с собой. Чесалась щека. Ныла спина. В коленях пульсировала боль. Урок превратился в истязание, так что в какой-то момент Нико, чтобы отвлечься от всех своих неудобств, направил мысли на посторонние предметы: куда идет корабль, что подадут на обед...
Казалось, минули годы, прежде чем колокол отбил конец часа.
Эш поднялся и помог встать ученику.
— Как себя чувствуешь?
Нико с трудом удержался, чтобы не ляпнуть первое, что пришло на ум.
— Я спокоен, — соврал он. — Спокоен и неподвижен.
Глаза старика насмешливо блеснули.

Позже в тот же день воздухолет снизился на несколько сотен футов в надежде найти более благоприятный ветер и, к общей радости, попал в быстрый поток, движущийся в направлении на северо-запад. Стоявший на квартердеке капитан Тренч распорядился убрать задние лопасти и развернуть главные. Он еще не закончил, а его люди уже бросились выполнять приказ. Высокий, лет тридцати, чисто выбритый, капитан отличался крайней худобой. Белые костлявые руки он держал в карманах серо-синей шинели без каких-либо знаков отличия, что могло быть и своего рода манерностью, и свидетельством прошлой флотской карьеры, поскольку командование воздухолетом мало чем отличалось от командования торговым судном. Взгляд его единственного глаза то и дело устремлялся вверх, где дрожала под порывами бокового ветра оболочка. Сидевший на плече у капитана керидо то наклонялся к его уху и трещал, словно ведя с хозяином разговор, то переступал с лапки на лапку, поддерживая равновесие. «Фалькон» поворачивался, будто рыба, втискивался, задрав хвост и теряя высоту, в воздушный поток.
Вцепившись побелевшими пальцами в поручень, Нико с тревогой вслушивался в скрип деревянных распорок, соединявших оболочку с корпусом. Громадные лопасти подхватили ветер; стоявший у штурвала вахтенный громко считывал показания скорости. Набирая ход, корабль рвался вперед.
Они покидали наконец-то воздушное пространство Свободных портов.
Вечером капитан пригласил пассажиров пообедать в его расположенной под квартердеком каюте, помещении с низким потолком, растянувшемся на всю ширину корпуса. Вдоль стен шли окна; перекрещивающиеся свинцовые полосы делили толстые стеклянные панели на ромбы, прозрачные и полупрозрачные, зеленые и желтые. Горизонт за ними сливался с облаками, подкрашенными падающим шаром солнца.
На обед подали рисовый суп, жареный картофель, свежие овощи, копченое мясо и вино. Стол был сервирован керамической посудой, серовато-белой, изящной и, похоже, дорогой. Каждый предмет украшало изображение летящего сокола. Подарок капитану, решил Нико.
Разговоры отошли на второй план — все отдали должное еде, не позволяя блюдам стынуть. Эш и капитан ели сосредоточенно, не отвлекаясь, как люди, поставившие целью насладиться всем, что только предлагает жизнь, пока это возможно. Далас, первый помощник капитана — здоровенный, с длинными, заплетенными в тугие косички волосами корициец в распахнутом кожаном жакете, со свисающим с шеи изогнутым охотничьим рогом, — был, по-видимому, нем от рождения. Даже любимец Тренча, керидо, разволновавшийся поначалу из-за присутствия на обеде двух гостей, скоро притих, устроившись на столе, рядом с тарелкой хозяина, и лишь щелкал изредка клювом да пускал слюни. Глядя на птицу, Нико вспоминал Буна. Мать готовила кое-как, второпях, и он, сидя за завтраком или ужином, всегда старался незаметно передать другу под стол дополнительный кусочек. Нико видел керидо впервые в жизни, хотя знал о них из представлений «Повести Рыбы», что разыгрывали уличные артисты. В некоторых из этих историй рассказывалось о купцах, которые, путешествуя через пустыню, попадали в оазис, где теряли рассудок и находили смерть. Керидо всегда изображался там существом мелким, но зловредным. Теперь, имея возможность наблюдать за представителем этого рода вживую, Нико понимал, что такое представление возникло не на пустом месте. Цвета его шкуры вызывали неясные образы густой, накрытой тенью растительности, и которой крадется некий, готовый вдруг выскочить хищник. Ему бы и в голову не пришло, что такую тварь можно держать у себя дома.
Из привинченного к полу и запертого на замок шкафчика достали красное вино. Капитан, Далас и Эш заканчивали вторую бутылку, тогда как Нико все еще потягивал из первого стакана. Первые двое, похоже, малость опьянели.
— Это хорошо, что ты наконец-то поднялся, — заметил Тренч, промокая платком бледные губы и награждая Нико немигающим взглядом своего слепого, затянутого белой пленкой глаза. Лицо его даже в мягких тонах заката выглядело бледным, словно пропиталось влажной серостью дождя.
Эш хмыкнул, и Нико тут же посмотрел на старика, но тот отвел глаза.
— К большому небу приспособиться нелегко, — продолжал Тренч с легким акцентом человека, получившего дорогостоящее образование. — Здесь похуже, чем в море, это почти каждый подтвердит. Так что стыдиться нечего, обычная реакция. Я и сам чувствую себя не лучше, когда возвращаюсь на землю. Денек со шлюхой кувыркаюсь, прежде чем освоюсь. — Он добродушно улыбнулся, подмигнул и тут же, словно застеснявшись сказанного, поспешно отвернулся.
Нико тоже улыбнулся, хотя и немного принужденно, — капитан ему нравился. Похоже, капитану было важно понравиться тем, кто оказался с ним в одной компании. Выглядело это странно, если вспомнить, как он вел себя днем, как кричал на подчиненных, срываясь и брызжа слюной, так что в какой-то момент Нико даже забеспокоился — а в себе ли он. В конце концов Далас увел Тренча в свою кабину — с глаз долой, — хотя крики доносились и оттуда.
Теперь, за обедом, капитан был абсолютно спокоен, часто улыбался и смотрел на гостей так, словно хотел извиниться. Если его и терзали какие-то демоны, сейчас их сдерживал мягкий, добродушный нрав, более соответствовавший его истинной природе. Так что, несмотря на тот неприятный срыв, Нико чувствовал себя вполне уверенно в обществе капитана.
Сидевший напротив Далас посмотрел на Нико без особой теплоты и, подцепив вилкой кусок мяса, отправил его в рот. При этот верзила корициец изобразил свободной рукой жест сколь быстрый, столь и выразительный: сжатый кулак качнулся из стороны в сторону, изобразил волнистое движение и раскрылся ладонью вверх.
— Не обращай внимания, — посоветовал Тренч.
Но Нико уже не мог отвести взгляд от руки корицийца, указательный палец которой терся о подушечку большого.
— Почему? Что он сказал?
Тренч снова поднес к губам платок.
— Он говорит, мой юный друг, что сомневается в том, что ты хотя бы раз выходил в море, не говоря уже о большем.
Далас замер в ожидании ответа и даже перестал жевать.
— Если так, то он прав, — признался Нико.
— Да, но ты, возможно, не обратил внимания, как он это сказал. Жест с покачиванием считается оскорбительным. — Капитан посмотрел на своего помощника и укоризненно покачал головой. Корициец нахмурился. — Далас родился на корабле и всю жизнь провел на палубе, вот откуда неприязнь к тем, кто не был в море. Он полагает, что у них неверно определены приоритеты.
Нико смущенно улыбнулся обоим:
— Однажды, лет в десять, я купался в море и нашел бревно. Оно и было моим кораблем.
Тренч чуть сдвинул в сторону платок.
— Бревно, говоришь?
— Да, большое.
Капитан рассмеялся, а рассмеявшись, закашлялся, так что ему снова пришлось прикрыться платком. Даже Далас смягчился и проглотил задержавшийся во рту кусок.
— Ты почти не пьешь, — заметил Тренч, отдышавшись. — Берл, будь добр, подлей нашему гостю.
Стоявший в сторонке юнга послушно шагнул к столу и подлил вина.
Нико с сомнением посмотрел на кубок.
— Вижу, по-настоящему ты его еще не распробовал, — проворчал Тренч, поднимая свой. — Ничего, это придет, можешь мне поверить. В такой жизни, как наша, к вину привыкаешь легко и быстро. Посмотри на своего мастера. Когда он был здесь в последний раз, мне пришлось держать запасы под замком, иначе он все бы выпил. Вот какая бывает жажда.
— Чепуха. — Эш вылил в себя то, что оставалось на дне, и показал на пустой кубок.
Нико откинулся на спинку стула, надеясь, что разговор пойдет без него, и, чтобы занять руки, взял кубок. Со всех сторон слышалось поскрипывание, словно дерево пыталось петь, но не могло подобрать ритм. Снова вспомнился дом. Летом он часто уходил в лес и нередко подолгу стоял между высокими соснами, покачивавшими верхушками и постанывавшими под полуденным ветром. Еще глоточек, пожалуй. После этого вина во рту сохранялся сладкий привкус, не то что у той дешевой, горькой гадости, что пила иногда мать. К этому он мог бы даже пристраститься, если бы, конечно, денежки водились.
Перед глазами возник отец. Пьяный, тяжело отдувающийся, пытающийся что-то сказать, но цепляющийся языком за нижнюю губу.
Нико снова поставил кубок на стол.
Тренч, откинувшись на спинку стула, устало вздохнул.
— Не дал я тебе толком отдохнуть, — сочувственно пробормотал Эш.
— И мне, и всей команде. — Тренч выпрямился, улыбнулся тонкими губами и рассеянно уставился на стол. — Ребята немного недовольны своим капитаном, и я их не виню. Мы только-только вернулись после другого рейса. Ты сам видел, в каком состоянии мы были. И это после недельного ремонта. И вот опять прорывать блокаду. На земле толком и не побыли. Им трудно. Да и всем нелегко.
Эш вытер губы.
— По крайней мере, на этот раз путь близкий.
— Верно, — согласился капитан. — С другой стороны, и прибыли немного. Разве что удастся выменять кой-какую одежду на зерно. Хоть чем-то вкладчиков порадую. И конечно, свой долг тебе закрою. Мы ведь теперь в расчете?
— Начнем с того, что ты мне ничего и не должен.
— Ты слышал? — Тренч вдруг обратился к керидо, который оставил попытку дотянуться до остатков на тарелке своей чешуйчатой лапой и поднял голову. — Он ведь смеется надо мной. Держит за горло да еще смеется. — Капитан рассеянно подобрал недоеденный фрукт, и керидо тут же раскрыл хищный клюв.
— Пообещай мне хотя бы... — Тренч не договорил, заметив, как Нико отпрянул от стола, и посмотрел на своего любимца. Высунув длинный, похожий на детскую погремушку язык, маленькое чудовище угрожающе размахивало им из стороны в сторону, производя при этом звуки, определенно рассчитанные на то, чтобы вселить страх в вероятного противника. Капитан бросил в пасть твари лакомый кусочек и, умиротворив ее таким образом, продолжил: — Когда в следующий раз какой-нибудь пират набросится на меня в таверне, будь добр, не вмешивайся. Дружба дружбой, но я предпочитаю получить нож в печенку, чем снова оказаться твоим должником.
Эш согласно кивнул.
Слушая вполуха разговор, Нико с любопытством наблюдал за керидо. Зажав угощение двумя лапками, зверек ловко отщипывал от него полоски, уверенно и быстро работая клювом. В какой-то момент Нико заметил, что держит перед собой вилку, словно приготовившись отразить нападение.
Каюту заполняло удивительно яркое сияние. Солнце садилось, и его последние лучи, пронизывая мозаичное стекло, бросали яркие пятна на деревянные балки под потолком, на стены и стол с расстеленными картами, прижатыми по углам камешками.
Нико присмотрелся и даже разобрал кое-что: испещренные значками массивы суши, длинные и короткие стрелки, примечания. Судя по всему, воздушные карты, которые вполне могут сойти и за обычные.
Он посмотрел в заднее окно — раскинувшееся за ним бескрайнее море выглядело с высоты плоским и уныло однообразным.
— Извините, но у меня вопрос, — робко сказал он, отрывая взгляд от водной бездны. — Долго ли мы будем в пути?
Лицо капитана как будто накрыла тень. Он подался вперед и жестом предложил Нико придвинуться поближе. Вино выплеснулось из кубка на белую скатерть, и Берл нахмурился.
— Это как сложится. — Тренч как будто вдруг протрезвел. — Сегодня к ночи мы достигнем линии имперской морской блокады. Может быть, ветер не переменится. Может быть, у них здесь и нет ничего в воздухе.
— В воздухе? — вырвалось у Нико. — Вы... про маннианские воздухолеты?
— Всякое может случиться.
Нико снова посмотрел на Эша, но старик сделал вид, что обнаружил что-то интересное на дне кубка.
— Но это вряд ли, — поспешил успокоить пассажира Тренч. — Большинство из боевых пташек сейчас на востоке, отслеживают занзахарский маршрут. Если что и происходит, то там, а не здесь. Можешь мне поверить, уж я-то знаю. Вся наша внешняя торговля — это один Занзахар. Дальнобойщики туда только и ходят, и мы не исключение. По морю не пробиться, слишком велики потери, вот нам и приходится восполнять нехватку. Мы по занзахарскому маршруту уже четыре года летаем. — Он наполнил кубок и тут же до дна его осушил. — Да ты и сам наверняка слышал, каково там.
Конечно, слышал. Историй ходило немало. Как маннианские воздухолеты рыщут по маршруту, готовые, подобно волчьей стае, наброситься на любого, кто посмеет нарушить блокаду. Как уменьшается от года в год численность торговых кораблей. Так что объяснений и не требовалось. В голосе капитана прозвучали суровые нотки, и даже керидо, оторвавшись на мгновение от угощения, посмотрел на хозяина.
А Тренч, позабыв обо всем, уставился на красные пятна от пролитого вина. Луч заходящего солнца коснулся его лица, и капитан вздрогнул и вскинулся, словно возвратившись откуда-то издалека, а потом медленно наклонил голову к тающему свету. В обрисовавшемся отчетливо силуэте нос обрел заметную горбинку — намек на каких-то далеких предков-алхазов, — хотя здесь в каюте он казался лишь призраком алхазской пустыни, а был прежде всего хосом, держащим команду обеими руками, чуть дрожащей левой и более твердой правой, из сжатого кулака которой неизменно высовывался кончик белого, с кружевным ободком, в пятнах от пота платка.
Подцепив вилкой картофелину, Нико отправил ее в рот. Картофелина успела остыть, и в животе зашевелилось что-то скользкое, неприятное, но Нико все же прожевал ее и проглотил. Разговор ему не нравился. В Бар-Хосе, по крайней мере, были стены, служившие символом надежности, знаком того, что жизнь продолжается. Здесь не было ничего, кроме неба, и рассчитывать оставалось только на ветер и удачу. Не самых основательных союзников.
Да и что потом? Чим, этот пользующийся дурной славой островок, прибежище грабителей, воров, самозванцев и прочих сомнительных личностей, где им предстоит отыскать затерянный в горах орден рошунов и где его научат быть ассасином. Чем больше он думал о будущем, тем тревожнее становилось на душе. В Бар-Хосе все выглядело проще и легче, там жизнь сводилась к ежедневной борьбе за выживание. И там рядом, по крайней мере, был Бун.
С палубы донесся крик.
Тренч и Далас переглянулись. Крик повторился. Керидо захватил клювом огрызок сладкого корешка и вскарабкался на хозяйское плечо. Далас поднялся, привычно пригнувшись, но все равно ударился бритой головой о потолочную балку.
— Немного раньше, чем ожидалось, — пробормотал Тренч и, в последний раз промокнув губы, отодвинул стул и вышел из-за стола. — Прошу извинить.
Кубок Тренч прихватил с собой. За капитаном последовали Берл с бутылкой.
В наступившей внезапно тишине остались только Нико и Эш.
— Корабль, — объяснил Эш.
— Маннианцы? — понизив голос, спросил Нико.

— Пойдем посмотрим.
Поначалу Нико ничего не увидел. Было холодно. Смеркалось. Стоя рядом с Эшем, он смотрел туда же, куда и все, включая керидо. Ничего. Только темная вода под темнеющим небом.
И вдруг... К востоку, над самым морем — белый парус.
— Цвета распознаешь? — спросил капитан.
Далас покачал головой, и его длинные, спускающиеся к пояснице косички задрожали, задергались.
— Кроме имперских, в такую даль никто не забирается. Если не купец, то дозор, — пробормотал себе под нос Тренч и, потерев бледную щеку, взглянул на помощника.
Корициец сложил на груди татуированные руки и пожал плечами.
Все собрались на квартердеке, у штурвала, на самом высоком месте корабля. Нико поежился. Глаза слезились от бьющего в лицо ветра. Капитан отхлебнул из кубка, почмокал губами и рассеянно потер платком полированный поручень, словно убирая невидимую пыль. Эш рассказал, что корабль он построил из купленных трофейных обломков и потратил на восстановление едва ли не все фамильное состояние.
Четыре шага к кормовому поручню... столько же в обратном направлении. Тренч остановился.
— Мне нужны его цвета! — проревел он в направлении стоявшего на фордеке вахтенного. — Можешь различить?
— Слишком далеко, капитан! — крикнул в ответ вахтенный.
Тренч поскреб подбородок. Посмотрел на оболочку, окрашенную умирающим светом уже скатившегося за горизонт солнца. В сумерках, таких как сейчас, его увидел бы любой, кто посмотрел в их сторону.
— Важнее другое, — проворчал капитан, наблюдая за далеким парусом, — заметили нас или нет.
И тут над другим кораблем как будто вспыхнуло еще одно солнце. Что-то слепящее яркое, желтое пронзило небо и на несколько мгновений повисло в сгущающемся мраке, отразившись в море дрожащим огненным диском. Отброшенная маннианским кораблем тень упала на воду.
Тренч вылил в рот остатки вина и бросил пустой кубок Берлу.
— Что ж, вопрос снят, — объявил он.
Осветительная ракета падала медленно и, даже погрузившись в воду, продолжала гореть, так что какое-то время все могли наблюдать необычное, уходящее в неведомые глубины призрачное свечение. Нико потер глаза, поморгал, зажмурился, а когда снова их открыл, то увидел в восточном секторе горизонта другую ракету. Там тоже был корабль.
— Должно быть, неподалеку какое-то формирование, — сказал Тренч. — Если так, то эти праведные ублюдки свалятся на нас еще до рассвета.
Нико переступил с ноги на ногу.
— Успокойся, — подал голос Эш. Старик стоял рядом и, убрав руки в рукава, следил за падающей ракетой.
— Какие будут приказания? — крикнул рулевой, ветеран с разорванным ухом.
— Зажигай трубы, Стоуне, и поворачивай на запад. Вернемся на курс позже, когда совсем стемнеет.
— Есть, капитан.
Закинув голову, Тренч оглядел небо с таким видом, словно пересчитывал выступившие звезды.
— Далас, проверь затемнение. Нарушителей — в трюм. — Он повернулся к Эшу: — Жажда мучает. Поможешь прикончить бутылку?

Возвращаться к остывшим остаткам обеда не хотелось, и Нико вернулся в свою каюту, один и не в лучшем настроении. Какое-то время он просто лежал, пытаясь уснуть. Матрас как будто стал жестче. Сверху доносились приглушенные голоса: Тренч и Эш все еще пили. Как Нико ни старался, успокоиться не получалось. Он думал о будущем, о том, что ждет впереди — завтра, послезавтра, через недели, месяцы и годы. Спрятаться бы от тревожных мыслей в спасительном убежище сна, но...
Через несколько часов в комнату ввалился Эш и, промычав что-то нечленораздельное, свалился на койку. Некоторое время старик лежал неподвижно, потом зашевелился и потрогал голову. Нико слышал его дыхание, глубокое и ровное. Эш сунул руку в карман. Пошарил. Вытащил кисет, который носил с собой постоянно. Вытряхнул пару листьев дульче. Положил в рот.
И снова тишина и шумное, через нос, дыхание.
— Мастер Эш? — прошептал Нико.
Сначала он подумал, что старик его не услышал, но потом Эш звонко щелкнул языком:
— Что?
В голове вертелось с десяток важных вопросов. Они уже говорили об ордене, о том, чем будет заниматься Нико, о печатях и о том, как они действуют, но коротко, а ему так хотелось узнать больше.
— Хотел спросить, как вы себя чувствуете, — только и сказал Нико.
Ответа не последовало.
— Просто заметил, что вы часто жуете эти листья.
— Голова болит, вот и все, — сдержанно ответил Эш.
Нико кивнул, хотя старик и не мог этого видеть.
— У меня так было с дедом. Собственно, он и не был моим дедом. Я только называл его так. Он умер, защищая Щит. Помню, у него тоже были эти листья. Я как-то спросил, а он ответил, что у него портится зрение и приходится щуриться, отчего болит голова.
Койка скрипнула. Старик повернулся к нему спиной.
— У меня с глазами порядок, — проворчал он. — Давай-ка, парень, спи.
Нико вздохнул, повернулся на спину и уставился в темноту. Рассчитывать на сон не приходилось.
Вверху, в капитанской каюте, кто-то расхаживал всю ночь.

Глава 6 
БОЕВЫЕ ПТИЦЫ

К рассвету никаких парусов уже не было. Пока он ворочался, смотрел в потолок и ненадолго проваливался в беспокойный сон, «Фалькон» прошел имперскую блокаду. Эш проснулся раньше, и, когда Нико открыл глаза, старик уже ушел, за окном быстро светало, а горизонт уходил вниз. Корабль набирал высоту.
В общей комнате он отстоял в очереди к раздаточной стойке, навалил полную тарелку киша, прихватил булочек. Настроение у команды заметно улучшилось, по крайней мере никто не смотрел на него исподлобья. Но ощущение, что это еще не конец, все же присутствовало.
Истощенный долгим недоеданием, Нико не страдал отсутствием аппетита и быстро уплел все, что было на тарелке. Не спеша потягивая из просмоленной кожаной чашки горячий чи, он вспомнил тот жидкий бульон, который раздавали нуждающимся в городе. Интересно, как там дела у Лены и других знакомых? Как мать?
Он уже почти проснулся по-настоящему и допивал чи, когда с верхней палубы долетел звук охотничьего рога. Сидевшие за столами замерли и притихли.
Рог протрубил снова — короткий, из трех нот, сигнал. Над головой затопали.
Все вокруг пришло в движение. Одни, чертыхаясь, устремились к выходу на верхнюю палубу, другие бросились к орудиям, установленным по обе стороны широкой комнаты.
В открытые порты хлынул солнечный свет. Растерянно озираясь, Нико тоже поднялся. Вокруг бушевал хаос. Вверху люди налегали на канаты, подтаскивая к амбразурам небольшие пушки. Другие волокли ящики с порохом и ядрами, ведра с цепями, камнями, старыми гвоздями. Все кому-то мешали, все ругались. Кто-то промчался мимо и, толкнув его, даже не извинился. Ворвавшийся в комнату ветер разогнал привычный здесь дым и принес другие звуки: хлопающих парусов и гудящих труб. Подталкиваемый любопытством, Нико подошел к амбразуре. Корабль продолжал набирать высоту, и ему пришлось ухватиться за потолочную балку. Обслуживавший орудие матрос высунул наружу голову, и Нико пришлось наклониться, чтобы что-то увидеть.
К ним приближалось какое-то белое пятно.
— Боевая птичка, — объявил матрос и, подавшись назад, вытер хмурое лицо.

Надо найти Эша и держаться его, подумал Нико и, повернувшись, поспешил на верхнюю палубу. Впереди, нагруженный оружием, поднимался Берл.
— Возьми что-нибудь, — предложил юнга.
Нико схватил первое, что попалось под руку, — короткий клинок в широких ножнах.
Верхняя палуба напоминала сумасшедший дом. Моряки, уже вооруженные саблями и топорами, помогали друг другу облачиться в защитные кожаные доспехи. На квартердеке, у правого борта, уже установили три дальнобойные винтовки. Здесь же стояла небольшая поворотная пушка. Другие, опустившись на колено, натягивали луки. Эша видно не было.
Нико осмотрел свое оружие. Простая, отполированная чужими руками, деревянная рукоятка. Он вытащил клинок и обнаружил, что держит обычный кухонный секач. Тяжелый, предназначенный для рубки мяса, нож. Нико попытался представить, как использует секач против человека, и его передернуло от отвращения.
Засунув клинок в ножны, он направился на другую сторону палубы, но тут корабль накренился, и его понесло к борту. От падения в бездну спас только поручень. Налетевший порыв ветра закрутил и бросил в глаза волосы.
Справа от него, на квартердеке, капитан наблюдал за противником в подзорную трубу, одновременно переговариваясь с Даласом. Следов усталости, столь заметных накануне, почти не осталось, о ней напоминали лишь бледность да краснота вокруг глаз, зато в движениях появилась легкость, а в голосе решительность.
Неприятельский корабль приближался со стороны восходящего солнца, по правому борту, «Фалькон» же шел курсом на северо-запад. Впереди, с востока, наперерез им спешил другой корабль.
«Берут нас в клещи», — подумал Нико.
— Эй, парень!
Он обернулся — на фордеке, в полном одиночестве, стоял на коленях Эш. Старик кивнул, подзывая его, а когда Нико подошел, недовольно добавил:
— Опаздываешь.
— Опаздываю? Куда?
— Утренний урок. Забыл?
— Эш, вы, может, не заметили, но мы тут попали в небольшую переделку.
— Я же тебе говорил. Называй меня либо мастером, либо мастером Эшем. А теперь становись на колени.
— Но у нас же нет времени!
Старик вздохнул:
— Нет лучшего времени для учебы, чем то, когда я собираюсь заняться своей работой. Это, — он сделал широкий жест рукой, — и есть моя работа.
Не найдя что ответить, Нико лишь нахмурился и покорно опустился на колени, положив рядом секач.
— Помни, первым делом нужно сосредоточиться на дыхании. Следи за его движением внутри тебя.
Что за ерунда. Тем не менее Нико попытался следовать инструкции. Мешало лишь то, что второй корабль, видимый над поручнем, быстро приближался и уже вырос из пятнышка в бусинку.
— Расслабься, — сказал старик.
Странно, но, как только он сделал вдох и сердце начало замедлять свой отчаянный бег, суета на палубах тоже начала стихать.
В наступившей тишине слышался лишь скрип деревянного такелажа да шум труб.
Людям оставалось только одно — ждать.
Нико закрыл глаза. Помогло. Уже через несколько секунд им овладело ощущение отстраненности. Даже усиливающаяся боль в коленях и спине переносилась легче. Он втянул холодный воздух, проследил его путь в легкие, выдохнул. Мгновение полной опустошенности... Боль вдруг обострилась, а вместе с ней вернулись и мысли. Он приоткрыл глаза — имперский корабль приближался.
Колокол отбил еще один час, прозвучав обыденно, словно этот день ничем не отличался от других. Вот только никто не отозвался на него привычным грубоватым смешком.
Эш выдохнул.
— Нужно приготовиться.
Нико тоже поднялся и, моргая от боли в занемевших ногах, последовал за стариком к борту.
Боевые птицы, как называли их матросы, были уже так близко, что Нико ясно видел висящий под оболочкой корпус. Оба корабля значительно превосходили «Фалькон» размерами и вооружением — на каждом борту по два ряда орудийных портов. Первый находился непосредственно сзади, второй по-прежнему был впереди и шел на перехват. На боку оболочки уже была видна огромная красная ладонь.
— Почему мы не отворачиваем? — воскликнул Нико, наблюдая за выстроившимися вдоль поручня имперскими матросами. — Надо повернуть на запад, по ветру.
— Капитан свое дело знает. Скорее всего, на этом направлении нас поджидает третий корабль. Они обычно действуют тройками. Эти два пытаются гнать нас на третьего.
— И что же, мы просто позволим им сблизиться?
— Каждый поворот — это потеря скорости. Попробуем оторваться, когда они будут разворачиваться, и проскочить.
— И это весь наш план?
— Лучший из всех возможных в данной ситуации. Я бы так и сделал. Наше преимущество в скорости. «Фалькон» — быстрый корабль. Думаю, капитан попытается прорваться.
Словно в ответ на эти слова, Тренч нарушил воцарившуюся на палубе тишину.
— Приготовиться! — проревел он.
Матросы пригнулись.
Идущий на перехват имперский корабль уже вышел на огневую дистанцию, и его орудия дали залп. Вырвавшиеся клубы дыма скрыли весь борт.
— Ложись! — рыкнул Эш и рванул Нико вниз, на палубу. В следующее мгновение целая секция поручня разлетелась щепками. Над головами пронеслось что-то темное.
Оглушенный, Нико успел лишь охнуть и обхватить голову руками. Сквозь звон и шум прорезались непонятные, бессмысленные крики. Вверху что-то треснуло и грохнуло. Его накрыло чем-то тяжелым.
— Эй, парень!
Чьи-то руки дернули за одежду. Он поднял голову — Эш тащил его из-под обломков такелажа. Нико отпихнул ногами кусок распорки.
Старик что-то кричал:
— Меч! Мой меч! Принеси из каюты. Живо!
Эш рывком поставил его на ноги и толкнул к лестнице. Нико поскользнулся и проехал по ступенькам на спине. Внизу он оглянулся и увидел, что лестница залита кровью. Справа от него лежал мертвый матрос с разбитой головой. Нико отшатнулся, но не смог оторвать взгляд от жуткой картины. Спутанные волосы... торчащие кости... лоскуты кожи и что-то серое... «Милосердная Эрес, да это же мозги». Ноги подкосились. Нико пригнулся и помчался по палубе, перепрыгивая через лежащих, отталкивая встречных. Оглянувшись на бегу, он увидел, что имперский корабль разворачивается, чтобы дать залп другим бортом.
— Грязные ублюдки! — долетел до него голос капитана.
«Фалькон» содрогнулся. Над планширом растекся дым, и в противника полетели цепи, камень и гвозди. К сожалению, ответный залп прозвучал намного слабее. Нико закашлялся, вытер глаза. Сухо трещали выстрелы. Прямо перед ним какой-то матрос дернулся и с выражением удивления на побелевшем разом лице перевалился через поручень и исчез. Другой, совсем еще юный парнишка, замер на месте. По щекам его катились слезы.
Вот и лестница. Что-то горячее просвистело над головой. Посыпались щепки. Нико нырнул к ступенькам, упал, ударившись плечом, и скатился вниз, в общую комнату.
В боку сильно кольнуло. Он поперхнулся от заполнившего тесное помещение черного дыма. Еще совсем недавно он сидел здесь за завтраком, в тихой, спокойной обстановке; теперь тут дымились не трубки, а пушки, и люди переступали через лежащих товарищей, не обращая внимания на призывы о помощи. Какое-то время Нико и сам лежал не шевелясь, ни о чем не думая, полностью опустошенный. Словно со стороны, через какой-то узкий туннель, он видел себя самого. Потом в комнате потемнело. Мимо портов проплывал чужой корабль. Бортовые орудия дали очередной залп, и ядра, прорвавшись через корпус, разметали куски дерева, которые ударили по пушкам, балкам и человеческой плоти.
Нет, здесь было нисколько не безопаснее, чем наверху. Нико перевернулся и на четвереньках, пыхтя, пополз к каюте. Мимо проковылял Берл. Юнга помогал раненому, который, похоже, не мог идти сам. Взглянув на ползшего на четвереньках Нико, он ничего не сказал и не остановился.
Добравшись до каюты, Нико первым делом захлопнул дверь и постарался сообразить, что к чему. Его трясло.
В животе заурчало, и он понял, что может не успеть.
Ему все же удалось добрести до уборной и поднять крышку. Далеко внизу мелькнуло море. Он расстегнул ремень, опустил штаны, присел и уже через секунду застонал от облегчения.
Кто бы мог подумать, что все будет вот так. При первых же выстрелах им овладело одно желание: заползти под койку и спрятаться. Ничего не видеть и не слышать. Отец как-то сказал, что в бою все внутри словно тает и растекается или, наоборот, замораживается до такой степени, что человек ничего не может сделать. Тогда Нико подумал, что речь идет о каких-то малодушных, трусах, не подготовленных к войне людях.
«Может, он и был таким малодушным, трусом, и тогда я тоже трус, и нас уже двое. Два труса, отец и сын».
Мысль ему не понравилась. Не понравился ее вкус, отчетливо горький вкус во рту. Нико торопливо подтерся листком графа и подтянул штаны.
Меч висел над койкой старика. Нико, наверное, и забыл бы, зачем пришел сюда, если бы оружие не попалось на глаза. Он схватил его, пробежал через ад общей комнаты и взлетел по ступенькам наверх.
Второй имперский стервятник прошел мимо и теперь разворачивался, чтобы ударить им в корму. Первый продолжал преследование. Нико обнаружил старика на квартердеке прячущимся за поручнем, как будто тонкие деревянные стойки могли защитить его от орудийного залпа.
— Ваш меч.
Эш посмотрел на клинок так, словно тоже о нем забыл, потом кивнул.
— Здесь небезопасно, — сказал он.
— Сейчас везде небезопасно.
Новый залп. Нико пригнулся. Прятавшийся за штурвалом керидо увидел его, прополз по палубе и прыгнул на руки. Горячее дыхание зверька отдавало гниющей едой.
На квартердеке Далас навел поворотную пушку на разворачивающийся у них за кормой вражеский корабль и тщательно прицелился в оболочку. Стоявший рядом Тренч ободряюще похлопал помощника по спине.
Нико заткнул уши за мгновение до выстрела. Керидо вздрогнул и прижался к его груди.
В носовой части оболочки появилась дыра. Поначалу ничего не происходило, и рваные края трепетали и хлопали, как и у разрывов поменьше, но потом нос камеры стал опускаться, и корабль пошел в пологое пике.
— Хороший выстрел, — заметил Эш.
Словно в приступе злости, падающий корабль пальнул изо всех орудий, и в «Фалькон» будто ударила волна. Сила удара была такова, что Нико бросило на палубу, и он грохнулся на спину, ловя открытым ртом воздух и глотая пыль. Но ногам прошелся град обломков и щепок; керидо вцепился лапами в шею. Отброшенный от пушки Далас лежал неподвижно на спине; других матросов разбросало по палубе. Штурвальное колесо разломилось пополам, а Стоунса вообще видно не было. Тренч остался на ногах, но шатался, как пьяный.
Эш уже поднялся и стоял у того, что осталось от поручня, слегка наклонившись вперед, словно сопротивлялся сильному встречному ветру. Рошун определенно смотрел на что-то, и Нико проследил за направлением его взгляда. Некий довольно крупный предмет, только что вылетевший из облака окутавшего квартердек корабля-преследователя, несся к «Фалькону» по низкой дуге, таща за собой что-то длинное.
Абордажный крюк пролетел над головой Нико и грохнулся на главную палубу. Прикрепленная к нему цепь, тяжелые звенья которой проломили кормовой поручень, была надежно закреплена другим своим концом на носу маннианского корабля.
— Быстро, за борт его! — прохрипел капитан.
Несколько человек бросились к крюку, но не успели.
Цепь натянулась, крюк скользнул по палубе, зацепился за выступ квартердека и со скрежетом впился зубьями в деревянный настил. «Фалькон» дернулся, как пойманная на крючок рыбина, и начал терять скорость.
— Все пропало! — завопил перепуганный насмерть Нико, не замечая, что уподобляется не слишком искусному актеру, демонстрирующему публике горе. Это было уже не важно.
Эш посмотрел на своего ученика. Преследователь приближался. Матросы, вооружившись топорами, рубили палубу вокруг крюка, рассчитывая ослабить натяжение. Секунду-другую Эш ничего не говорил и только глядел на Нико, потом вдруг рассмеялся — резко, насмешливо и в то же время с непонятной безмятежностью. Ветер подхватил этот смех и унес с собой.
— Вы, молодые, так легко поддаетесь отчаянию.
Нико прижал к себе дрожащего керидо.
— Капитан, — бросил Эш, переводя взгляд на Тренча. — Поворачивайте.
Тренч уставился на него как на сумасшедшего.
— Поворачивать? Да ты рехнулся!
«Точно, спятил, — подумал Нико. — Милосердная Эрес, что бы он ни говорил, не слушай».
— Поворачивайте, — повторил Эш.
Капитан встал к штурвалу — или, точнее, к тому, что от него осталось, — и начал разворот.
«Фалькон» резко накренился, и цепь скользнула по планширу, круша поручень левого борта. Преследователь тоже повернулся, но не так резко. Натяжение ослабло, и цепь провисла.
— Сбросьте ее, парни! — крикнул капитан.
Далас, который не только очнулся, но и пришел в себя к тому времени, подбежал к крюку и попытался вырвать его из палубы. Сразу шесть человек бросились на помощь, оттащили крюк к борту и столкнули.
А Тренч уже налегал на штурвал, возвращая корабли на прежний курс. За время схватки «Фалькон» потерял высоту, но теперь они попали в поток попутного ветра. Паруса захлопали, развернулись, и корабль устремился вперед.
— Позаботьтесь о раненых! — крикнул Тренч. — И пусть строчильщики займутся делом. У нас газ выходит из камер.
Только тогда люди осознали, что спасены и что худшее позади. Нет, они не стали кричать, как герои в уличных постановках. Наоборот. По мере того как расстояние между «Фальконом» и стервятниками возрастало, на палубах воцарялась гробовая тишина.
— Надеюсь, ты не думаешь, что оказал мне услугу и я снова у тебя в долгу, — бросил через плечо Тренч.
Старик рошун не ответил.
Нико огляделся. Со всех сторон доносились крики раненых, некоторым из которых было не суждено дожить до рассвета.
«Я слишком молод для всего этого», — с отрезвляющей ясностью понял он.

Глава 7
СОВЕЩАНИЕ

Нам необходимы эти корабли, — заявил первый министр, подаваясь вперед, к столу, словно рассчитывая таким образом придать своим словам дополнительный вес. Подняв кулак так, чтобы его видели все собравшиеся на совещание двенадцать министров правительства, этого кабинета войны, он сжал пальцы с такой силой, что костяшки побелели, а кожа на них натянулась. — Наши люди должны есть.
Фрадес, занимавший должность министра судостроения, искоса взглянул на сына, сидевшего тут же, за овальным столом зала заседаний. Напудренные добела лица большинства присутствующих указывали на их принадлежность к высшему сословию, мичинам, хотя встречались и достойные внимания исключения. В последнее время Фрадес не мог говорить много громко — как утверждали некоторые, из-за рака горла, — а потому, наклонившись к сыну, молодое, свежее и загорелое лицо которого поразительно контрастировало с сухим, сморщенным и бледным даже без грима — в последнее время эта тенденция крепла среди нового поколения — лицом отца. Внимательно и почтительно выслушав последнего, молодой человек откашлялся и поднялся из-за стола.
— Мы понимаем ситуацию, первый министр, и вы должны знать, что мы, как никто другой, готовы посвятить себя решению этой задачи. Все ресурсы, какие только возможно было отвлечь от других проектов, брошены на ускорение решения главной проблемы — завершения строительства кораблей. Мы даже отдали на сие благородное дело — в частности, на организацию импорта сырья — часть семейного капитала. Мне больно об этом говорить, но должен признаться, что в данный момент сделать больше мы не в состоянии. Чтобы спустить на воду заложенные на верфях Аль-Хоса торговые корабли, потребуется еще месяц. Пока будем рассчитывать на частных перевозчиков, которые и закрывают слабые места. А народу, боюсь, придется потуже затянуть пояса.
У кого-то в зале заурчал желудок, и некоторые из присутствующих повернулись на звук.
Первый министр Чонас не принадлежал, однако, к числу тех, кого легко сбить с толку или убедить сдаться без борьбы.
— Что ответили на наши запросы в Пинчо? — спросил он, имея в виду верховный орган власти Миноса.
— Там тоже стараются вовсю, но планы сильно нарушили весенние штормы. Ждать новых кораблей можно не раньше начала осени.
— Хорошо хотя бы то, — заметил министр Мемес, — что к зиме нам удастся довести до приемлемого уровня продовольственные резервы. — В большом зале заседаний голос богатого торговца прозвучал напряженно. Мемес прекрасно понимал, как относятся к нему, человеку огромного богатства и политического влияния, выходцу из низших слоев — еще один знак наступающих перемен, — остальные участники совещания.
— Нам такое говорить легко, — возразил первый министр Чонас. — Никто из присутствующих здесь особых лишений, похоже, не испытывает. — Впрочем, сам Чонас примером сытости и здоровья служить не мог. Предвидя возможные возмущения и протесты, он поднял руку и, призвав собрание к молчанию, бесстрастно продолжил: — Нет, они правы, что занимаются в первую очередь своими флотами. И уж лучше затянуть потуже пояса, — Чонас оглядел комнату из-под нахмуренных кустистых бровей, — чем лишиться нашего естественного преимущества на море и потерять все.
— Генерал Крид, что у вас? Есть предложение?
В пустом животе у Бана опять заурчало. Он отвел взгляд от заставленного вкусностями стола у главного входа в зал, подтянулся и посмотрел на генерала. Они сидели вместе в конце стола — лицом к другим участникам совещания, за спиной которых сияли золотом огромные окна южной галереи. Генерал не только не ответил на обращенный непосредственно к нему вопрос, но даже и не пошевелился.
Скосив глаза на старого воина, Бан увидел, что генерал Крид, Хранитель Хоса, смотрит через окно на залив Бурь. С того места, где они сидели, была видна только голубая вода залива. Невидимыми оставались и скалы, на которых стояло здание Конгресса, и тем более трущобы Шоалса, растянувшиеся у подножия скал и регулярно подтопляемые во время сильных приливов. Сегодня открывавшаяся из окна картина радовала глаз: воздух был особенно чист и прозрачен, и объекты казались ближе, чем на самом деле. Воды залива рассекала эскадра военных трехмачтовиков под хосским флагом. Корабли находились вне зоны досягаемости тяжелых орудий противника, закрепившихся на дальнем берегу. Красно-бурые холмы выглядели в лучах солнца бледными, с серыми пятнышками фортификационных укреплений. Наиболее плотно эти пятнышки группировались вокруг грязной кляксы, бывшей патианским городом Номарлом, в бухте которого до сих пор лежали останки маннианского флота, сожженного три года назад в результате дерзкого рейда хосов. Тот рейд был их последней наступательной операцией, увенчавшейся значительным успехом.
Генерал Крид смотрел на далекую крепость так, словно уже был готов улететь туда вслед за мыслями.
Опять ушел в свои мечты, вздохнул про себя Бан и осторожно наступил генералу на ногу.
— Да, первый министр, — спокойно, словно все это время внимательно следил за ходом дискуссии, сказал генерал и, отодвинув стул, поднялся. Отполированные латы вспыхнули, отражая солнечные лучи. Опершись ладонями на гладкий тиковый стол, он обвел министров тяжелым взглядом и нахмурился, как будто остался недоволен увиденным. — Предлагаю вернуться к вопросу о береговых укреплениях. И делайте что хотите, господа, но я намерен решить этот вопрос сегодня, здесь, до конца дня.
— Генерал, мы уже обсуждали это много раз. Все понимают, что гарнизоны восточных фортов недоукомплектованы. Но что, по-вашему, мы можем с этим поделать?
— Во-первых, первый министр, гарнизоны не недоукомплектованы, как любят выражаться на этом совете. Они просто не укомплектованы. Я считаю, что служащих там достаточно для их обслуживания, но совершенно недостаточно для сколь-либо серьезного сопротивления. У них там мало пороху и мало пушек, потому что все брошено на оборону Бар-Хоса и южной береговой линии. При внезапном нападении с востока ответить будет нечем.
— Да, но только при условии, что такое нападение вообще возможно. До сих пор наш третий флот надежно прикрывал восточное направление. Будем молиться за то, чтобы такое положение сохранилось и далее.
Крид лишь махнул рукой:
— Третий флот патрулирует огромную территорию. До сих пор нам везло, не более того. Теперь, когда восстание в Лагосе подавлено, маннианцы получили в свое распоряжение базу для нападения на нас. Мы больше не можем полагаться на флот. Нужно обязательно укрепить береговые форты. Первый министр Чонас — философ в той же степени, что и политик, — отнесся к требованию старого вояки и, между прочим, своего давнего друга и оппонента с обычным добродушием.
— Я понимаю тебя, Марсалас. Но наши силы и без того растянуты до предела. Ты не хуже меня знаешь, что наши возможности ограниченны. Может быть, подскажешь, где взять еще солдат? Может быть, ты уже решил эту простую задачку?
— Разделим резервы и отправим одну половину в форты.
Предложение вызвало протестующие возгласы присутствующих.
— Это трудно назвать решением, — раздался голос министра обороны Синиза, третьего по влиянию человека в Хосе. Его руки в белых перчатках лежали на костяной рукояти трости. — Нынешнее правительство не позволит распылять резервы. И даже если мы укомплектуем форты по всей форме, они все равно не смогут противостоять полномасштабному вторжению. В том, что вы предлагаете, нет ничего нового. — Синиз повернулся к соседу. — Министр Элиф, если я правильно понимаю, у вас есть новости с дипломатического фронта.
— Есть, — подтвердил Элиф и на мгновение опустил глаза, чтобы собраться с мыслями.
— Наш посланник в Занзахаре договорился с представителями Халифата о продолжении переговоров, касающихся их недавнего предложения. Он полагает, что они вполне искренне заявляют о желании расширить в нашу сторону границы безопасных вод. Похоже, надежда вполне реальная.
Половина присутствующих встретила эту новость с явным недоверием и сомнением. Многие сочли последнее предложение Халифата пустыми обещаниями, очередным маневром в его нелегком торговом споре с Империей Манна.
— Халифат надеется по возможности затянуть войну, продолжение которой выгодно ему во всех отношениях, — терпеливо, словно разговаривая с ребенком, объяснил Чонас. — Он получает огромную прибыль, поставляя порох обеим воюющим сторонам.
Кто-то постучал по столу костяшками пальцев — в знак одобрения. Несогласные зашумели, требуя, чтобы им предоставили слово. После этого собрание разбилось на группки, каждая из которых спорила о своем. Такого рода дебаты могли продолжаться сколь угодно долго, что прекрасно понимал Бан.
В зале, где окна выходили на солнечную сторону, становилось невыносимо душно. Хотя ручные вентиляторы под потолком и работали вовсю, а в открытые окна дышал прохладный ветерок, запах пота держался стойко, и никакие тошнотворно сладковатые ароматы духов замаскировать его не могли. По прошествии некоторого времени внимание стало рассеиваться, а потом мысли и совсем переключились на другие дела.
Собираясь на совещание, Бан рассчитывал услышать что-то новое и обнадеживающее, какие-то предложения по решению нынешнего продовольственного кризиса, но ожидания не оправдались. После гибели шедшего из Занзахара каравана с зерном снабжение города ухудшилось. Вообще-то Хос, носивший неофициальное звание «житницы Мерсии», вполне мог сам обеспечивать себя продовольствием и обходиться без ввоза его из-за границы. Но ситуация изменилась за последние десять лет в связи с притоком беженцев в Свободные порты. Прежде, в первые годы войны, их не пускали, и несчастные, отчаявшиеся люди несли тяжелые потери. Сейчас, в разгар лета, когда хлеб еще стоял в полях, а поставок из-за границы ждали не только в Хосе, нормы отпуска продуктов населению сократились еще больше.
Видя, как худеют день ото дня сын и жена, Бан перестал завтракать и обедать дома, объясняя такое решение тем, что может поесть либо на передовой, либо в самом министерстве. Но теперь и солдаты страдали наравне со всеми, получая рацион явно недостаточный для поддержания взрослого мужчины.
От этих мыслей Бана отвлек удар, обрушившийся на стол рядом с его рукой и как будто пришедший с небес.
— Хватит! Достаточно! — прогремел генерал, прерывая разрозненные дебаты и обращаясь не к первому министру, а к остальным. — Мы обсуждали вопрос с фортами, и я сказал еще не все. Если вы не желаете защищать форты, мы должны защищать себя сами и любыми средствами. Мы должны атаковать противника.
Атаковать? Бан встрепенулся и прислушался.
Старик Фрадес неловко поднялся, уронив при этом стул и бормоча слова, которые никто не мог разобрать. За ним, добавив свои куда более внятные и громкие протесты, встали другие министры. Бан втянул голову в плечи, чтобы не привлекать к себе внимание рассердившихся вдруг мичинов. Этих людей с детства учили выказывать эмоции только в крайнем случае. Говорили, что и лицо они белят только для того, чтобы никто не видел, как они краснеют. И вот сегодня кровь предков все же проступила сквозь искусственную бледность враждебным выражением. Та самая кровь, что бежала по жилам их далеких прадедов, тех богатых патрициев, которые свергли первого и единственного Верховного Владыку всей Мерсии при поддержке армии, собранной из простонародья, возмущенного агрессивными планами правителя. Захватнические настроения плохо приживались среди народов Свободных портов.
— Атаковать чем? — язвительно осведомился министр Синиз, потрясая в воздухе тростью.
— Всеми имеющимися силами. Включая резервы. Да, да, именно так. У нас вполне достаточно людей, чтобы развернуть наступление против Номарла. Посмотрите в окно и увидите сами! Номарл! Он же рядом, рукой подать. Если постараетесь, можете дотянуться до него своей палкой. — Старик махнул рукой в сторону окна, а потом и еще дальше, как будто взгляд его проникал сквозь стены и охватывал все побережье континента. — Сначала захватим Номарл. Потом, с помощью резервистов Миноса и других островов, возьмем другие бухты по патианскому берегу. Получаем береговой плацдарм, цепляемся за материк и открываем новый фронт. У нас появляются варианты. Что толку от резервов, если мы только прячемся за стенами? Пока эти резервисты ничем не заняты, они — обуза. Их надо кормить. Они не дают ничего, кроме иллюзии покоя. И вот что я вам скажу, господа, — он обвел зал тяжелым взглядом, словно прикидывая, чего они стоят, все вместе и каждый в отдельности, — никакого покоя уже не будет. Пора действовать.
До начала совещания генерал и словом не обмолвился с Баном о своих предложениях, а ведь Бан был его ближайшим помощником. Старик мог быть разным — и расчетливым, и авантюрным. Возможно, он для того и поднял избитую тему фортов, чтобы, предполагая их реакцию, выдвинуть новое предложение: возобновить наступление против Империи. А может быть, мысль эта пришла ему в голову только здесь, пока он сидел и смотрел на узкую полоску воды, отделяющую Бар-Хос от вражеского города, н вид этой полоски пробудил в нем дремавшую страсть или инстинкт к действию, и теперь его просто несло на крыльях этой страсти.
Министр обороны Синиз поднял руку, успокаивая недовольных и возмущенных.
— Генерал Крид, я уже не раз озвучивал нашу позицию по резервам, как здесь, сегодня, так и на предыдущих заседаниях правительства. Мы не можем оставить себя без прикрытия, без подкрепления, если маннианцы предпримут вдруг полномасштабный штурм Щита. А поскольку, о чем вы столь любезно напоминаете нам каждый раз, мы весьма уязвимы еще и с востока, наличие резерва тем более необходимо и обоснованно. По крайней мере, нам будет чем ответить, если Империя предпримет вдруг такой маневр. Далее. Мы абсолютно не в состоянии возобновить сейчас наступление против маннианцев. Мы производим современные орудия, винтовки, корабли, но не можем работать быстрее, чем сейчас. Мы голодаем, потому что вынуждены платить Занзахару не только за порох, но и за хлеб. И при этом мы удерживаем свое.
— Удерживаем свое? Они теснят нас уже десять лет. Медленно, но верно. Стена Харност вот-вот развалится по швам. Ситуация совсем не патовая, в чем вы пытаетесь себя убедить, и вам нужно избавиться от таких представлений. Противник наступает, и то, что происходит, можно назвать медленной, но верной экзекуцией. Если мы не сменим курс, то уже сейчас можем считать себя мертвецами.
Первый министр прочистил горло и внимательно посмотрел на Крида из-под кустистых бровей.
— Вы, генерал, как всегда, верны себе. Вам важна только победа. Вы бы и мир изменили, если бы это могло нас спасти. Готовы лишить нас единственных оставшихся резервов ради безумного броска к славе. Но, делая ставку на возможные выгоды, не забывайте и о той цене, которую придется заплатить в случае проигрыша.
Бан поймал себя на том, что вполне разделяет позицию первого министра, хотя и ни за что бы не признался в этом перед своим начальником.
«Да, — подумал он, — мы и без того потеряли уже слишком много».
— Вы просто помешались на осторожности. — Генерал произнес это неожиданно спокойно, вновь обращаясь не к первому министру, а ко всем собравшимся. — Все вы. Каждый из вас. Что вас останавливает? Откуда эта робость, эта застенчивость? Я понимаю ее в мальчиках, но не в мужчинах. Мы должны избавиться от робости.
— Вы сказали, что хотели, а мы вас выслушали. Желаете, чтобы я провел голосование?
Крид презрительно фыркнул и, царапнув сапогами пол, повернулся и направился к выходу. Бан смотрел ему вслед целую секунду.
«Что с ним сегодня такое?»
Опомнившись наконец, он двинулся за своим начальником.
— Дурачье, — пробормотал Крид достаточно громко, чтобы его услышали. Подойдя к двери, генерал остановился у стола с продуктами и разбавленным вином — всем тем, что предназначалось для участников совещания. На столе не было ничего особенного, самые обычные продукты и в небольшом количестве, но у Бана при виде этих яств потекли слюнки.
— Держите, — буркнул генерал, и Бан только моргнул от удивления, когда Крид сунул ему в руки деревянную чашу с фруктами и положил сверху пакетик цукатов. — Больно уж вы отощали, дружок. — С этими словами он вышел за дверь.
Долю секунды Бан колебался и даже оглянулся на министров — все смотрели на него. Впрочем, куда больше его внимание занимала еда. В особенности головка круглого белого сыра с голубыми прожилками и запахом, распространявшимся на несколько шагов. Сыр вполне мог долежать до церемонии наименования его дочери, подумал Бан и, продвинувшись на полшага вперед, подхватил сыр и аккуратно положил на изгиб локтя.
Прежде чем удалиться, он отвесил изысканный в меру возможности поклон, задержавшись в этой позе до счета «три».
Бледные физиономии отвернулись от него как по команде.

Глава 8 
ЧИМ

В то утро Сердце Мира было так же тихо и спокойно, как и пустое голубое небо, накрывавшее его огромным сапфировым шатром, окаймленным тончайшей полоской горизонта со всех сторон, кроме запада, где между неподвижными облаками висели верхушки гор. Солнечные лучи падали на застывшую поверхность моря и отражались от нее волнами тепла. Тут и там мелькали пестрые птахи. Изредка налетавший с юга сухой ветерок морщинил водную гладь и даже взбивал белые шапки пены на холмиках зыби.
«Чопра», — говорили на «Фальконе». Идеальный день.
Сам «Фалькон» неторопливо проплывал над тихими водами Мидереса, напоминая скользящую по волнам морскую птицу, слишком долго испытывавшую на себе силу стихий и теперь радующуюся близкому окончанию нелегкого путешествия. Потрепанный, воздухолет показал неплохое время, хотя теперь, приближаясь к пункту назначения, порту Чим, и сбавил скорость.
За «Фальконом» следовали стайки чаек, ловивших кусочки киша, которые бросал им стоявший на корме темнокожий мужчина. Такое поведение пассажира привлекло внимание нескольких пострадавших в недавнем бою и теперь отдыхавших на фордеке членов экипажа, которые, наблюдая за ним, качали головой и перебрасывались шуточками. Чайки считались морскими крысами, а какой смысл кормить крыс?
Старый дурак, как называли его между собой матросы, как будто и не замечал презрительно-насмешливых ухмылок. Не замечал их и стоявший рядом Нико. Наблюдая одним глазом за Эшем, с интересом следившим за стремительными и проворными птицами, он другим глазом посматривал в сторону приближающейся гавани и стоящих на якоре судов. За ними, на склонах холмов раскинулся город, казавшийся игрушечным на фоне черных, увенчанных белыми шапочками гор, простиравшихся вдаль насколько хватало глаз.
На всем острове Чим не было других городов и не было другой глубоководной гавани. Порт считался крупным, хотя и уступал в размерах Бар-Хосу. За островом издавна закрепилась нехорошая репутация, и в данном случае эта репутация верно отражала существующую реальность.
Как и другие мерсианские дети, Нико с детства слышал сказки о чимских злодеях, ворах и разбойниках. Во всех Свободных портах родители пугали непослушных отпрысков страшилками о детях, похищенных и проданных в рабство на остров Чим. Похитители в этих историях изображались чудовищами, а в сюжете обязательно упоминалась такая жуткая деталь, как деревянный кораблик, оставляемый злодеем у кровати «плохого мальчика» как знак того, что бедняжка уже попал в черный список. Если предупреждение не срабатывало, игрушечный кораблик и впрямь появлялся утром на видном месте. Столь грозное предзнаменование действовало обычно на всех, за исключением самых буйных и непокорных.
Вырастая, ребенок узнавал, что разбойники с Чима забирают в рабство не только детей, но и взрослых, мужчин и женщин.
Именно поэтому к радости и облегчению по поводу успешного перелета примешивалась изрядная доля опасения. Нико даже подумывал, что уж лучше бы они приземлились где-нибудь в другом месте.
Теплый бриз нес с собой резкие, пахучие запахи моря, а когда стихал, от палуб кораблей поднимался едкий аромат плавящейся смолы. Ветер был попутный, но с приближением к порту пришлось включить движитель. «Фалькон» миновал внешнюю стену гавани, и Нико увидел узкий канал, коридор между грязными, покрытыми мерзкой слизью каменными стенами, на которых стояли приземистые форты какой-то новой, круглой конструкции. Говорили, что они особенно хорошо отражают пушечные ядра. Глядя вниз, Нико замечал высовывающиеся из фортов стволы орудий и расположенные на плоских крышах древние баллисты. Рядом, опершись на копья, стояли солдаты в светлых доспехах, равнодушно наблюдавшие за проплывающим над ними воздухолетом с зелеными флагами, обозначающими нейтралитет гостя.
Угощение закончилось, и раздосадованные чайки выражали недовольство пронзительными криками. «Фалькон» повернул и взял курс к южному берегу гавани, где на высокой мачте развевался полосатый ветроуказатель. Вдоль берега стояло несколько причальных мачт, и рядом с одной лежала на песке кабина без оболочки.
— Держись рядом, далеко не отходи, — проинструктировал ученика Эш. — В городе задержимся на несколько часов, не больше, но сразу предупреждаю: что бы ты ни слышал об этом городе, правдой может быть все. Порт Чим — настоящая помойка. Днем мы будем в безопасности, но ты все же не отставай.
— Сколько дней займет наше путешествие в горы?
— Путь неблизкий, но местность хорошая, если знаешь, куда идти. Опасаться там нечего. Народу живет мало, если не считать монахов да отшельников.
— А школы ассасинов?
Эш едва заметно напрягся.
— Мы не совсем ассасины, парень.
Справа по борту из труб движителя вырвались клубы серого дыма. Сброшенные в воду якоря пробороздили дно и выползли на берег с хвостами из зацепившихся за «лапы» водорослей. Люди на берегу подхватили их и потащили к причальным мачтам. «Фалькон» медленно опустился.
Экипаж уже крепил канаты, когда к пассажирам подошел, прихрамывая, капитан Тренч. На плече у него висел керидо.
— Ну вот, домой я тебя доставил.
— Да. Спасибо.
Тренч пожал руку сначала Эшу, потом Нико. Керидо прощебетал что-то на прощание. Берл прийти не смог. Бедняга лежал внизу, на койке. В бою он лишился ноги и до сих пор еще не оправился.
Корабль коснулся песка, и Нико слегка качнуло. Закинув на плечо дорожный мешок, он огляделся. Странно. Теперь, когда «Фалькон» лежал на земле, покидать его не хотелось.
— Идем, — сказал Эш и первым ступил на раскачивающийся трап.

В конце концов, после всех предостережений и намеков Чим скорее разочаровал.
Эш с первой секунды с такой неожиданной прытью и решимостью устремился к цели, что Нико едва поспевал за ним и лишь вскользь посматривал по сторонам. В городе они задержались ровно настолько, чтобы купить немного провизии и двух мулов, которые и должны были доставить путешественников на юг острова.
Поначалу самое сильное впечатление производила вонь. Дороги после недавних дождей раскисли, сточные канавы переполнились и разлились, зловонные потоки текли по улицам. Тут и там валялись разлагающиеся трупы собак и кошек, а в одном месте на глаза попалось тело раздетой догола молодой женщины, которое прохожие как будто и не замечали.
Купленную провизию разложили по мешкам и погрузили на мулов. Едва справившись с работой, Нико отскочил в сторону, чтобы не попасть под ноги городским гвардейцам, бригаде смуглолицых алхазских наемников в пестрых, карнавальных доспехах, которые бодро месили грязь, распевая что-то непонятное и пугающее. Немного погодя Эш и Нико увидели тех самых гвардейцев за работой: алхазы усмиряли разбушевавшихся посетителей таверны. Судя по всему, там развернулся настоящий бой: за порогом уже валялись в грязи несколько буянов, а изнутри доносился шум возбужденных голосов и звон стали.
Поспешив покинуть опасное место, путешественники направились на юг через город. В какой-то момент к ним приклеилась стайка замызганных уличных бродяжек, но Эш сначала прикрикнул на них, а потом бросил несколько мелких монет, что вынудило преследователей отстать. Какие-то оборванцы хватали Нико в рукава, требуя денег, хлеба, тарвида, дросса. Повсюду маячили шлюхи, совершенно голые и покрытые с ног до головы золотой краской. Когда Нико проходил мимо, они трясли грудями, а он пытался разглядеть соски, единственные не тронутые краской места.
Более тяжелую картину являл собой невольничий рынок. За деревянной оградой мелькали сбившиеся в кучки мужчины, женщины и дети, испуганные, в лохмотьях, выставленные на продажу, как скот.
— Примите плоть! — призывал уличный проповедник, расположившийся по соседству с одним таким аукционом. — Примите плоть или будете порабощены, как и определено по праву слабым.
— Что он проповедует? — спросил Нико.
Проходя мимо, Эш плюнул под ноги проповеднику.
— Учение Манна.

В отличие от Бар-Хоса Чим не прятался за стенами, и Нико немало удивился, когда дома по обе стороны дороги сменились хижинами, а те будто растворились в чистом поле. Ритмично покачиваясь на спине неспешно бредущего мула, он чувствовал, как уходит понемногу напряжение.
Дорога вилась между прибрежными холмами, оставляя в поле зрения и море, и разбросанные по нему корабли. Остров Чим складывался преимущественно из гор и очень немногого другого, так что все пахотные земли располагались либо вдоль берега, либо в многочисленных узких долинах между густо поросшими лесом склонами. Большую часть дня они следовали по одной дороге, миновав с десяток деревушек и одиноко стоящих домов, обитатели которых встречали и провожали путников хмурыми, неприветливыми взглядами. Ближе к вечеру повернули на запад. Долина уходила вверх, и тропинка бежала через пашню, которая вскоре сменилась лугами и кустарниками. Отдельные деревца сбивались в рощицы черных сосен.
Преобразился не только пейзаж. Эш, пребывавший дотоле в своем обычном, угрюмом настроении, заметно смягчился. Взгляд его потеплел, а губы, когда он вдыхал свежий, неподвижный воздух, довольно растягивались.
— Вы, похоже, рады, что вернулись, — заметил Нико.
Старик только хмыкнул. Некоторое время, минут десять или пятнадцать, они ехали молча, и Нико уже думал, что его реплика забыта, когда — к тому моменту предзакатное солнце добавило густоты последним краскам дня, и в теряющем тепло воздухе острее ощущался запах смолы — Эш заговорил:
— Эти горы... отныне они мой дом.
Стоянку устроили на поляне, в окружении могучих деревьев, серебристые листья которых золотились и краснели в косых лучах. После затянувшейся поездки ныла спина, другим частям досталось еще больше. Из кожаного кисета, который всегда носил с собой, Эш достал и сунул и рот зеленый лист. Потом расстелил на траве одеяла, положил кое-какую провизию. Пока Нико срезал с ближайшего дерева смолистую кору для растопки и собирал сухие ветки для костра, старик отвел мулов к кустам и, дав животным возможность полакомиться дикими ягодами, почистил обоих влажной травой.
Наконец Эш и сам с видимым облегчением опустился па одеяло и, поглядывая на темнеющее небо, достал из дорожного мешка выдолбленную из тыквы чашку. Нико ударил кремнем по стальной пластине, и искры упали на истертую в порошок кору. От сырых веток в воздух потянулись белые змейки дыма, выглядевшие особенно изящно на фоне окружающих темных гор.
— Холодает. — Нико потер ладони и протянул руки к еще не окрепшему огню. За время полета он успел набрать немного весу, но все равно оставался худым и остро ощущал холод.
Старик отрывисто рассмеялся:
— Холод? Когда-нибудь я расскажу тебе, что такое холод.
— Вы про ту вендетту, ради которой отправились на юг?
Эш кивнул, но ничего больше не сказал.
Точно так же он кивал и тогда, перед вылетом из Бар-Хоса. Нико задавал и задавал вопросы о прежних вендеттах старика, а тот отделывался короткими ответами. Как тогда, так и сейчас Нико скрипел зубами от досады, сгорая от желания узнать побольше о тех легендарных, затерянных в снегах землях, о которых слышал только в историях и песнях.
— А это правда, что они едят своих же? — закинул удочку Нико.
— Нет. Они едят только врагов. Оставляют на ночь на холоде, а потом просто соскабливают мясо с костей.
Странно, но жуткий образ подействовал на аппетит неожиданным образом. Желудок жалобно заурчал. Нико подбросил в костер веток.
— Вы так и не рассказали, как смогли вернуться на побережье. Собак ведь у вас уже не было.
— В другой раз, парень. Давай просто посидим да помолчим.
Нико вздохнул и опустился на корточки.
— Держи. — Старик протянул ему деревянную чашку.
Нико отвернулся. Мягкое дыхание ветерка тронуло пламя, и язычки заколыхались, задрожали и тут же вскинулись яркими искрами в ночи.
— Я не пью, — ответил он.
Эш помолчал, потом кивнул.
— Твой отец... он пил?
Теперь уже Нико не стал отвечать. Он снова потер ладони, подышал на них.
— И теперь ты боишься найти в себе то, что пугало тебя в отце.
— Он становился таким... злым, когда напивался. Я не хочу быть таким.
— Понимаю. Но ты — не твой отец, а он — не ты. Возьми, попробуй. Все дело в умеренности. И даже сама умеренность должна быть умеренной. К тому же оно хорошо согревает.
Нико снова вздохнул, взял чашку, но пить сразу не стал.
— Осторожнее. Штука крепкая.
Он поднес чашку к губам, сделал глоток. И едва не задохнулся. Солоноватая жидкость обожгла горло, и Нико закашлялся.
— Что это? — прохрипел он, передавая чашку старику.
— Ячменный отвар. И несколько капелек пота дикого ибоса. Здесь его называют Огненной водой Чима.
Огненная вода Чима? Нико это не понравилось. Тепло уже пульсировало в животе, но он знал, что это тепло — иллюзорное. Отец не раз рассказывал, как опасно засыпать на холоде, когда выпил, — можно и не проснуться.
— Думаете, это благоразумно? Пить на ночь?
Старик махнул рукой, словно отгонял муху:
— Давай, парень, расслабься. Дай себе поблажку. К тому же похмелье подготовит нас к тому, что нужно сделать завтра.
Нико, разумеется, ничего не понял, но расспрашивать не стал.
На ужин у них была ветчина и буханка киша. Воду для чи взяли из пробегавшей неподалеку речушки. Они выпили еще Огненной воды Чима и повеселели. Дневной свет догорел, на небе высыпали звезды. Уютно потрескивал костер, и, когда над ним вдруг взлетал сноп искр, тьма вокруг сгущалась и делалась еще чернее. Они разулись и легли ногами к огню.
— Отсюда еще далеко? — спросил Нико, глядя на шипящие, танцующие язычки пламени, поддаваясь их магии и почти теряясь в своих мыслях.
— Что?
— Монастырь. До него еще далеко?
Старик пожал плечами и, подобрав с земли камешек, стал подбрасывать его и ловить одной рукой.
— Почему вы не отвечаете?
— Потому что не знаю.
«Набрался, — подумал Нико. — Все ясно».
— Но ведь вы живете здесь, — снова начал он, — и не можете не знать, далеко ли нам еще идти.
— Доверься мне, ладно? Поймешь все утром. А пока пей и радуйся жизни. В Сато тебе придется много работать, многому учиться, так что пользуйся моментом.
Нико без особой охоты выпил еще, вернул чашку старику и лег на спину, положив под голову руку. Холодало.
Краем глаза он видел, что Эш внимательно и как-то слишком уж сосредоточенно рассматривает висящую у него на шее печать.
«Мог бы и раньше понять, — подумал Нико. — Напился, а теперь слезу пускает, себя жалеет. Как и мой отец».
Эш поднял голову и, перехватив взгляд Нико, хмыкнул и убрал печать под рубаху.
— Что?
— Ничего, Эш... мастер Эш. У меня вопрос.
Старик вздохнул:
— Тогда спрашивай.
— Вы сказали, что эта печать мертвая, но когда-то принадлежала клиенту.
— Да.
— Если вы используете печати как средство сдерживания, то почему тогда не носите собственные печати? Почему не защищаете себя от угрозы вендетты?
В свете костра блеснули зубы.
— Наконец-то вопрос, достойный обсуждения. — Эш снова подбросил камешек и поймал его, невидимый, в воздухе. — Я скажу тебе кое-что, а ты должен это запомнить. Навсегда. — Он доверительно подался к Нико, и того обожгло горячее дыхание. — Месть, мальчик мой... месть — это круг, у которого нет конца. Его начало есть насилие, и его результат — тоже насилие. Между одним и другим — ничего, кроме боли. Вот почему рошуны не носят печатей для защиты самих себя. Честно говоря, мы всегда надеемся обеспечить человека средством сдерживания, не более того. Мы лучше других знаем, что месть в этом мире не служит позитивной ценностью. Просто так случается, что жизненный путь приводит нас к этой профессии.
— Вы так говорите, будто то, что вы делаете, нехорошо?
— Мы не рассматриваем это в такого рода терминах. Для нас не существует понятий «плохо» и «хорошо». С моральной точки зрения мы нейтральны. Ты должен понять это положение, потому что оно лежит в основе веры рошунов. Нас — как камни на склоне — приводит в действие движение других камней. Мы всего лишь следуем естественному ходу событий.
Эш ненадолго задумался.
— Мы не должны ни при каких обстоятельствах превращать это дело в наше личное. В противном случае мы станем чем-то большим, чем просто сила движения. Мы станем частью бесконечного круга. Если мне суждено погибнуть в вендетте, мое место займет другой рошун, а потом третий, четвертый и так далее, пока месть не будет осуществлена, и наши обязательства выполнены. И вот тогда все заканчивается. Мы не носим печатей и не стремимся отомстить за себя. Поступив так, мы нарушим цикл.
Эш надолго приник к чашке, потом вытер губы и легонько ткнул Нико в бок.
— Понял?
Голова кружилась, и, похоже, не от выпитого. Мысли путались. Хосы понимали и признавали вендетту. Чувство мести жило в их крови, и они знали этот импульс от рождения, как рыба знает, как плыть. В их сагах рассказывалось о кровавых убийствах и мести, и герои, искавшие воздания, всегда становились героями всей истории.
Он кивнул, хотя и без особенной уверенности.
— Вот и хорошо. Значит, ты усвоил свой самый главный урок.
Из костра вылетел горящий уголек, и Нико вздрогнул. Уголек упал на траву между его голыми ногами и медленно серел, остывая. Он выпил еще. Пусть оно и иллюзорное, но с теплом внутри все-таки легче. Поразмышляв, Нико решил, что, наверное, и сам принял лишнего, но тут же добавил, что в этом нет ничего плохого. Он чувствовал себя легко и уверенно, а бремя забот больше не казалось таким уж тяжелым.
Нико откинулся на спину и уставился в черное звездное небо.
Здесь, в горах, звезды сияли ярче, чем внизу, и самые яркие почти пульсировали своим блеском. Повернув голову слева направо, он видел весь пересекавший небо молочно-бледный изгиб Большого Колеса, а когда следовал взглядом вниз от Колеса, к костру, с правой его стороны, то мог отыскать два своих любимых созвездия: Госпожу, держащую в руке сломанное зеркало, и, рядом и чуть дальше, Большого Глупца, Мудреца Мира, с его верным суррикатом, представленным четырьмя тусклыми звездочками. Этот суррикат, этот крохотный зверек, был его единственным спутником в самом конце, когда Большой Глупец, оставив небесный трон, отправился странствовать по свету и нести людям учение Дао.
Метеорит рассек черный купол, и за ним почти сразу пролетел второй. На востоке комета тащила через небо светящийся палец. Вбирая это все в себя, дыша этим, Нико испытывал умиротворение и покой.
И то и другое нарушило, однако, негромкое кудахтанье Эша.
«Напился и уже себя не помнит», — подумал Нико, решив для себя не отвлекаться на мелочи, но старик не унимался и продолжал хихикать.
— Что это вас так веселит? — раздраженно и слегка заплетающимся языком спросил наконец Нико.
Эш уже раскачивался вперед-назад, пытаясь удержать распирающий его смех, но вопрос лишь вызвал новый приступ веселья. Тыча чашкой в направлении своего спутника, старик выдавил из себя что-то нечленораздельное и начал снова.
— Все пропало! — прокаркал он карикатурным юношеским голосом.
Нико нахмурился. Щеки потеплели от бросившейся в лицо крови. Меньше всего ему хотелось вспоминать тот момент воздушного боя, когда он едва не поддался панике и отчаянию. Он уже приготовился ответить какой-нибудь резкостью, заткнуть старику рот, но Эш, словно разгадав его намерения, снова замахал рукой и затрясся в новом припадке смеха.
Что сыграло свою роль, Огненная вода Чима или веселый, без намека на злобность и снисходительность, блеск в глазах старика, сказать трудно, но Нико вдруг увидел смешную сторону эпизода, представлявшегося ему исключительно постыдным, унизительным и подлежащим безусловному забвению. А в следующий момент он уже хохотал вместе со стариком и колотил ладонью по колену. Завывая, как два идиота, они веселились, пока по щекам не побежали слезы.
— Все пропало! — снова прохрипел Эш, и оба покатились по траве, охая и хватаясь за бока. Пламя костра выхватывало из темноты их разгоряченные, ухмыляющиеся от уха до уха физиономии, и звезды сияли так близко, что до них можно было достать рукой.
— Все пропало! — кричали они вместе в черную ночь.

Глава 9
ПОМЕШАТЕЛЬСТВО

— Что это?
— Куст.
— Вижу, что куст, но что в нем такого особенного?
— Что ты имеешь в виду?
— Почему мы остановились? Почему таращимся на него?
Они стояли у сбегающего с горы журчащего потока и смотрели на зеленый кустик. Было раннее утро, яркое солнце било в глаза. Голова раскалывалась после вчерашнего.
— Скажи мне, ты когда-нибудь видел такой куст?
— Вроде бы нет.
— Подойди поближе. Посмотри на ягоды.
Нико подошел ближе. Ягоды были маленькие, черные, маслянистые. Странные белые пятнышки на них походили на крохотные черепа.
— Думаю, не видел.
— Верно, не видел. Эти кусты здесь можно по пальцам пересчитать. На Чим их привезли с Занзахара, а туда — с Небесных островов.
Нико слушал наставника без особого внимания. Желудок как будто качался на волнах, и больше всего ему хотелось лечь, свернуться комочком и проспать до конца дня. Если это все последствия Огненной воды Чима, то больше он эту гадость в рот не возьмет.
— Память, Нико. Моя память. — Эш упал перед кустом на колени, сорвал с ветки две ягодки и бросил в свою помятую чашку. Нико ждал, что будет дальше. Старик вздохнул. — Когда мы только прибыли на Чим, чтобы основать наш орден, здесь существовало лишь несколько религиозных сект. Такие секты возникают обычно в глухих местах, куда стремятся страждущие, бегущие из мира людей. Место было дикое, необжитое, и затеряться здесь не составляло труда.
Но чтобы оставаться незамеченными, этого было мало. Существовала опасность, что, если кто-то из нас будет схвачен, он может не выдержать пыток и выдать местонахождение монастыря. Мы не могли позволить себе такой риск. Вот почему наша память... изменялась. Знание о его расположении пряталось в самую ее глубь. Приемами такого изменения памяти владеет Провидец в Сато.
Эш умолк и, подобрав сломанный сучок, принялся растирать сорванные ягоды. Делал он это неторопливо, основательно, не отвлекаясь.
— Выпив сок этих ягод, я открою спрятанное знание. И оно укажет путь.
Эш плюнул в жестянку и протянул ее Нико, чтобы он сделал то же самое. Нико нахмурился, но наклонился и плюнул в чашку. Старик еще немного поработал палочкой.
— Если приготовить смесь неверно, — бодро сообщил он, — дело кончится плохо. А теперь становись на колени.
Не зная толком, что будет дальше, Нико замялся в нерешительности, но потом все же подчинился. Эш обмакнул кончик палочки в ягодной гуще и поднес ее ко лбу Нико. Юноша отпрянул.
— Не дергайся, парень.
— Но я-то здесь при чем?
— Ты не должен помнить путь.
Бормоча что-то под нос, Эш помазал ему лоб, потом нанес ту же смесь себе на кожу.
— Что дальше? — спросил Нико, когда старик вымыл чашку. Голубое пятно у него на лбу уже подсохло и покраснело.
— Не торопись. Расслабься. Оно действует не слишком быстро.
Нико так и сделал. Прилег, свернулся в комочек и закрыл глаза.

Сон был черной смолой, сочащейся из черной земли. Она обволакивала Нико медленно, но верно, проникала через поры в тело, в голову, и в конце концов сам мозг пропитался ею и стал растекаться, как смола.
В том сне, что снизошел на него, Нико ощущал себя по-разному. Иногда ему казалось, что он и не спит вовсе, а бодрствует. Были сумерки. Они ехали куда-то на мулах, Эш впереди. Их окружал странный серебристый лес, густой и неподвижный, застывший в немом молчании. Необычайно низкое, серое, стертое небо висело, казалось, над самой головой. По этому давящему небу проносились, словно гонясь одно за другим, облака, подсвеченные серо-голубым мерцанием сестер-лун, которые будто поднялись выше и катились по небосводу быстрее обычного. Некоторое время Нико наблюдал за ними, двумя скрытыми за облаками лунами, белой и голубоватой, и в нем пульсировал некий элемент времени, бесконечного, безграничного, закольцованного, но едва он понял это, как облака и луны исчезли, и дневной свет, пусть и водянисто-жидкий, пронизал задержавшуюся ночь. Они вели мулов по узкой каменистой долине; Эш горланил какую-то простенькую, незамысловатую песню на чужом, непонятном языке, и эхо, отскакивая от глинистых склонов и возвращаясь к путникам, создавало невероятную, доселе неведомую звуковую гармонию.
Потом они оказались в пещере, где пахло летучими мышами и протухшими водорослями, развели костер из охапки сухих веток и долго сидели у огня. Нико почему-то плакал, и Эш тоже ронял слезы и всхлипывал, горюя по потерянной много лет назад семье, любимой жене и сыне. Вид плачущего старика развеселил Нико; слезы высохли, и всхлипы сменились смешками. Его веселость не понравилась Эшу, который стал кричать что-то сердитое на чужом языке, срываясь на грозный рык, но Нико было уже не удержать. «Все пропало! Все пропало!» — хохоча и тыча в Эша пальцем, кричал он, и старик в конце концов не выдержал и попытался схватить его, но промахнулся, упал в костер, который сразу же потух, и уже не встал.
Но продолжения не последовало, потому что шел дождь, и они, скользя в грязи, тащили мулов вверх по склону, через низвергающиеся с вершины ледяные потоки, и небо было таким низким, а тучи такими черными, что было непонятно, день ли то или ночь. Впереди, скрытый водяной пылью и туманом, громыхал водопад, и они, промокшие до костей, все шли и шли к нему по узкой, ужасно опасной тропе, кружащей над глубокой, казавшейся бездонной пропастью. Пройдя прямиком через водопад, они оказались в туннеле, стены которого покрывали жутковатые, светящиеся призрачно зеленым мхи. Старик прокричал что-то ободряющее, но слова смешались с непрерывным грохотом воды, от которого у Нико дрожали не только кишки, но и мозги.
Потом точно был сон, потому что Нико очутился вдруг уже не в горах Чима, а в широкой степи, растянувшейся, казалось, за далекий горизонт под низким, бледным солнцем. В бескрайнем небе одиноко парила птица. Над землей облачками кружили мухи, но никаких животных видно не было. Их окружала тишина. Потом вдруг наступила ночь. Вверху засияли луны-близнецы. Под чахлым, кривым деревцем, завернувшись в звериные шкуры и громко храпя, спал какой-то человек. В траве что-то зашевелилось. Что-то ползло к спящему. Присмотревшись, Нико обнаружил существ из своих детских кошмаров, похожих на насекомых, пауков или муравьев, только не маленьких, а огромных, страшных, размером, может быть, с мула.
Нико повернулся к спящему, незнакомцу, казавшемуся почему-то знакомым, и закричал, чтобы он просыпался и вставал, хватал какое-то оружие и защищался, но ничего не случилось, потому что из горла не вырвалось ни звука. Он собрал все силы, зашелся в крике, но с тем же результатом, а бесформенные тени слились с неподвижной спящей массой. И все притихло. Лишь ветерок шевелил трапу да шуршали листья на деревце, под которым спал чужак.
Семенная сумка — может быть, последняя — сорвалась с голой ветки и, подхваченная ветерком, медленно поплыла к земле и опустилась на щеку спящему.
В следующий момент он уже очнулся, вскочил и схватился с безымянными тварями не на жизнь, а на смерть.

— Парень!
Нико как будто вынырнул из кошмара, вертя головой, хватая ртом воздух.
Эш легонько тряс его за плечо, держа в руке чашку горячего, дымящегося чи. Нико тупо уставился на него, моргая, шевеля беззвучно губами, потом с усилием приподнялся и сел.
Огляделся.
Долина. Но вроде бы другая.
— Успокойся. — Старик сунул в руку горячую чашку. Глаза у него были какие-то странные, диковатые, как озера, над которыми только что промчалась буря.
— Уже пришли? — спросил Нико.
— Почти. Ты как?
Он только застонал в ответ. Тело ныло, за глазами пульсировала боль. Одежда рваная, вся в грязи и каких-то листьях. Эш выглядел не лучше: рубаха висела клочьями, лицо серое, колючее.
— Сколько мы... — Нико замолчал, не зная, как сформулировать вопрос.
— Дней пять, думаю. Может, больше. Ты — молодец. Держался хорошо.
Нико отхлебнул чи и даже не почувствовал вкуса — во рту как будто ночевало стадо мулов. В голове посветлело, и он огляделся уже внимательнее. Лощину, в которой они остановились, пересекал, неторопливо журча, широкий ручей. Неподалеку пощипывали травку два их мула.
Нико пробежал взглядом вверх по ручью, вдоль берегов которого теснился плотный, непроходимый камыш. Дальше, за тростником, лежала, выстелив все дно долины, серо-желтая степь. Пролетевший над ней ветер пригибал высокую траву и приносил запах горячего киша, жарящегося чеснока и звуки, напоминающие далекий смех. У самого края долины, будто охраняя вход в нее, стояло внушительное здание из красного кирпича с угловой башней. Его окружали невысокие, отливавшие золотом деревца.
Спешить не стали. Нико сидел, успокаивая пустой желудок горячим чи, лениво поглядывая по сторонам да поддерживая огонь, отгонявший степную мошкару. Эш тщательно побрился, после чего, раздевшись догола, вошел по пояс в ручей и стал умываться, время от времени ухая, как филин. Нико попытался собрать то немногое, что осталось в памяти от минувших пяти дней, но сохранившиеся яркие эпизоды плавали среди пустоты, никак не связанные друг с другом. Еще более загадочным и неуместным представлялся странный сон со спящим чужаком, которого он как-то знал.
Так и не разобравшись, что к чему, Нико решил, по примеру Эша, искупаться и почистить зубы. Отбросив бесполезные обрывки впечатлений вместе с лохмотьями, в которые превратилась одежда, он достал из дорожной сумки брусок мыла и присоединился к старику, все еще плескавшемуся в неторопливом ледяном потоке. Речушка оказалась довольно глубокой местами, и Нико провел большую часть утра, плавая от берега к берегу, нежась на спине под жарким солнцем да наблюдая за мелькающей под ногами радужной форелью. Усталое, одеревенелое тело понемногу отходило, оттаивало, расслаблялось. Царапины и ссадины, едва попав в свежую, холодную воду, мгновенно напомнили о себе жжением.
Выбравшись на берег и дрожа на ветру, Нико вытерся туникой и вдруг с удивлением обнаружил, что стоит у неприметного кустика, точь-в-точь такого, как и тот, с которого началось их чудное, то ли четырех-, то ли пятидневное путешествие по горам. И ягоды на ветках были такие же: маленькие, черные, маслянистые, с белыми крапинками. Нико указал на куст Эшу.
— Да, мы пользуемся его ягодами, когда уходим, — объяснил старик и, заметив, что юноша помрачнел, добавил: — Не волнуйся, мы пробудем здесь еще много лун.

Они уже оседлали мулов и начали подъем со дна долины, когда Нико почувствовал, что за ними наблюдают, и скользнул взглядом по камням.
— Зря стараешься, — только и сказал Эш, прежде чем пришпорить мула.
Путь к монастырю занял больше времени, чем казалось вначале. Над многочисленными каминными трубами струился дымок, ставни распахнулись, и пустые, без стекол, окна встречали новый день. По мере приближения к окружавшему монастырь леску им все чаще попадались огороды, в которых работали люди, представлявшие, судя по цвету кожи, разные народы, но одетые в одинаковые черные рясы. Обливаясь потом под жарким горным солнцем, одни перебрасывались шуточками и смеялись, другие трудились молча, в одиночку, и не позволяли себе отвлекаться.
Многие, завидев Эша, приветственно вскидывали руки со сжатыми кулаками; другие кланялись, сложив перед собой ладони и мягко улыбаясь.
— Эш! — воскликнул пожилой мужчина с улыбкой во весь щербатый рот и, подобрав грязный подол, с важным видом шагнул им навстречу. Одного примерно возраста с Эшем и схожими чертами лица, он был плотнее, а волосы, черные, с сединой, носил собранными в пучок. — Клянусь Дао, я думал, ты давно мертв и похоронен во льдах.
— Как ты, дружище? — спросил Эш.
— Теперь, когда ты снова с нами, уже лучше. Вижу, вернулся не один, да?
— Это мой ученик. — Эш ткнул пальцем через плечо. — Нико, поздоровайся со старым дураком. Его зовут Кош.
Нико вымученно улыбнулся, и Кош выкатил изумленно глаза.
— Молчун, — добродушно усмехнулся он.
— Едва ли. Просто открывает рот в самый неподходящий момент.
— Ладно, — кивнул Кош. — Не буду задерживать. Устраивайтесь. Но вечером надо встретиться. Выпьем, расскажешь о своих приключениях. — Он похлопал по крупу мула, и животное послушно продолжило путь. Нико последовал за Эшем, но обернулся и увидел, что старый рошун провожает его наставника почтительным поклоном.
— Эти деревья... — начал он, когда они свернули на усыпанную гравием дорожку. Невысокие, с золотисто-бурой корой, деревца укрывались от солнца медно-красными кронами, в которых мелькали рыжеватые, в форме звездочки цветы. Ничего похожего Нико никогда еще не видел.
— Они называются мал и. Сюда их тоже завезли с Островов. От них мы получаем печати.
— Из их семян?
— Да.
— Так их семена вырастают в печати?
Эш вздохнул.
— Семена и есть печати. Впрочем, те деревья, что ты здесь видишь... они уже не дают плодов. — Старик коснулся пальцами мертвой печати, что по-прежнему висела у него на шее. — Знаешь, что я с ней сделаю? Найду подходящее место на краю леса, положу в землю, и скоро — так скоро, что ты и не поверишь, — из нее вырастет такое же дерево. Но, как и остальные здесь, оно не даст потомства, потому что произойдет из мертвой печати.
— Значит, этот лес... все эти деревья... — Не договорив, Нико в изумлении обвел взглядом лес. Ветер вдруг стих, и деревья застыли в угрюмом молчании. — Они выросли из печатей мертвых?
— Да, все до единого.

На открытой площадке перед монастырем несколько человек практиковались в стрельбе из лука. Здесь же, совершенно не обращая внимания на летающие над их головами стрелы, бродили, пощипывая травку, с дюжину горных овец.
На глазах у Нико старейший из лучников, согбенный старик, выступил вперед. Может быть, он даже улыбался, хотя сказать наверняка было невозможно — кожа на лице обвисла так, словно могла в любой момент сползти с него. Другие притихли. Старик положил стрелу, сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Потом вдруг выпрямился, натянул тетиву, выпустил стрелу и замер в последней позиции, пока стрела, упав с неба, не воткнулась в самый центр далекой мишени.
— Ха! — одобрительно воскликнул Эш.
Протиснувшись через узкий боковой проезд, путники попали во двор, окруженный со всех четырех сторон монастырскими стенами. В центре двора, огороженные выкрашенным белой краской частоколом, стояли семь деревьев мали. Какая-то особенная тишина висела над этим уединенным местом с десятью или двенадцатью неподвижными фигурами в черном, сидевшими спиной к дереву, поджав ноги. Погруженные в медитацию, они не замечали ничего вокруг и не обратили внимания на прибывших. Исключение составил один, крепкий, бородатый алхаз в черном, без рукавов казоке. Увидев Эша и Нико, он зевнул, поднялся и направился к ним.
— Вернулся, — только и сказал алхаз, когда путники спешились.
— Бараха. — Эш тоже обошелся без приветственных слов.
Алхаз едва заметно кивнул.
— Неплохо выглядишь для человека, которого считали мертвым.
— Едва разминулся, — признался Эш, поглаживая нетерпеливо тянущего в сторону мула. — Что здесь нового?
— Ничего интересного. — Бараха пожал могучими плечами. — Мы все молились за твое благополучное возвращение. — Он положил руку на морду мулу и посмотрел ему в глаза. Животное напряглось и притихло. — Это кто?
Поняв, что речь зашла о нем, Нико оторвал глаза от медитирующего в центре двора рошуна и посмотрел на алхаза. Тело его и даже бородатое лицо покрывали многочисленные татуировки в виде коротких надписей, выполненных характерным для алхазов плавным почерком. Священные стихи, решил Нико, слышавший, что эти обитатели пустыни любят украшать себя подобным образом. Темные внимательные глаза оценивающе пробежали по нему, но не задержались.
— Мой ученик, — ответил Эш, и Нико заметил, как выражение лица алхаза на мгновение изменилось: мышцы дрогнули, зарегистрировав удивление.
Бараха снова посмотрел на него, уже внимательнее, и улыбнулся.
— Ему придется сильно постараться, чтобы быть достойным учителя.
А улыбка-то фальшивая, подумал Нико. Уж не смеется ли над ним этот здоровяк? Внутри полыхнула злость. Желание отличиться, как-то проявить себя затмило все остальное.
— Почему они стоят здесь? Отдельно? — Он указал на огороженные белым частоколом деревья в центре двора.
— Отдельно? — Бараха оглянулся.
— Мастер Эш рассказал, что вы закапываете мертвые печати на краю леса. Интересно, почему эти семь не там, а здесь.
— А сам угадать не хочешь? — спросил алхаз.
Нико потому и спросил, что уже догадался.
— Ну, я бы предположил, что эти выросли из печатей, которые еще дышат. Значит, они и семена дадут.
Бараха чуть заметно кивнул.
— Что-то я не узнаю твой акцент. Ты откуда?
— Из Бар-Хоса, — ответил Нико и с удивлением отметил, что в его голосе прозвучали нотки гордости.
— Мерсианец? Ну конечно. Как это я не подумал. Ростом не вышел, и кости торчат. — Алхаз снова улыбнулся. И снова, как показалось Нико, насмешливо.
— Мы не так уж плохи. По крайней мере, маннианцев сдерживаем уже десять лет.
— Верно. — Бараха дотронулся до шеи второго мула, и животное вздрогнуло. — Но пока ты здесь, от таких заявлений удержись. Может, твой мастер не все тебе объяснил. Народ здесь разный, из всех уголков Мидереса. Политику мы не трогаем.
— В таком случае тебе бы и самому лучше не провоцировать, — негромко сказал Эш.
Алхаз в упор посмотрел на Фарландера. Тот спокойно встретил его взгляд.
Бараха фыркнул, повернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь.
— Тяжелый человек, — проворчал, провожая его взглядом, Нико.
— В пустыне такими и вырастают, — объяснил Эш. — Еe необъятная пустота наделяет их большим воображением. Я бы посоветовал тебе не задираться и никого не провоцировать. Особенно вот таких. А теперь идем. У нас еще много дел до обеда.

Пока чистили мулов и получали новую одежду, время полуденной трапезы уже миновало, так что пришлось довольствоваться остатками киша и рагу. Из столовой Эш сразу отвел Нико к общей комнате, где ему предстояло жить с другими учениками, и оставил у двери — мол, дальше сам.
Оставшись один, Нико испытал неожиданно острое ощущение потерянности. Новая черная ряса показалась вдруг тяжелой и неудобной, к тому же от нее пахло сосновыми иголками. Несколько секунд он стоял, собираясь с силами, настраиваясь, как учил старик, потом решительно толкнул дверь.
Комната была большая, с каменным полом и потолком из полированных деревянных брусьев. Окна на противоположной стене выходили во двор. Вдоль другой стояли койки. Учеников было лишь двое, и оба сидели на кроватях. Один, с сосредоточенным выражением лица, зашивал дырку на рясе. На вид не больше пятнадцати. Белое белье висело на нем свободно. Второй лежал на спине и читал книгу. Примерно того же, что и Нико, возраста, с длинными, сияющими под солнцем волосами цвета соломы. Когда Нико вошел, оба, словно по команде, посмотрели на него.
Он неопределенно кивнул, поискал глазами незанятую койку и, обнаружив таковую, подошел к ней. Стоявший у ног сундучок был пуст.
— Привет. — Светловолосый отложил книгу, поднялся, прошел через комнату и протянул руку.
Прежде чем ответить рукопожатием, Нико несколько секунд смотрел на нее.
— Ты, должно быть, ученик мастера Эша, — сказал блондин и, заметив на лице Нико озадаченное выражение, пояснил: — Новости здесь разлетаются мигом. За обедом о тебе только и говорили.
— Понятно.
— Меня зовут Алеас, а того — Флорес. Он никакой не грубиян, не думай. Просто у него языка нет.
Словно в подтверждение сказанного, Флорес повернулся и широко открыл рот, демонстрируя отсутствие названного органа. Нико смущенно улыбнулся и отвернулся, пожалуй слишком поспешно.
— Нико, — представился он и принялся раскладывать нехитрые пожитки.
— Мы уже знаем. Мой мастер предупредил, чтобы я держался от тебя подальше.
— Твой мастер? — Нико поднял голову.
— Да, Бараха. Я так понимаю, что ты с ним уже познакомился.
— По-моему, твой мастер слишком быстро судит о людях.
— Он считает, что мы подеремся, ведь ты — мерсианец, а я — имперский, — объяснил Алеас, не спуская с Нико внимательных, умных глаз.
Пришлось ответить ему таким же твердым взглядом. «Имперский? То есть я стою лицом к лицу с врагом? Странно, но никакого ужасного впечатления он не производит».
— Ну, как оно?
— Извини?
— Не воротит? Ты ведь разговариваешь с мерзким маннианцем.
Нико ненадолго задумался.
— Нет, ничего такого. Сказать по правде, у меня сегодня голова раскалывается, так что какие-то выводы делать рано.
Алеас широко улыбнулся:
— Ладно, рад познакомиться.

Глава 10
БРОШЕННЫЙ

Нико старался как можно быстрее освоиться в новом окружении, но поначалу пришлось непросто.
Кроме него, в монастыре было девять учеников, все мужчины. Причем женщинам, как ему рассказали, отнюдь не запрещалось вступать в орден — их просто не привлекали, а они сами себя не предлагали.
В общении все молодые люди пользовались Торгом, пересыпая речь словечками и выражениями из родных, более древних языков. Едва ли не первым, что Нико усвоил в монастыре и что немало его порадовало, был набор ругательств, многие из которых он услышал впервые.
Каждое утро молодые люди просыпались до первого света и шли в общую умывальню, которую делили с членами ордена, людьми сдержанными и молчаливыми. Потом все собирались в сумрачной — солнце еще не поднялось над восточными горами, — освещаемой свечами трапезной, где их ждал скудный завтрак из каши, сушеных фруктов и, по выбору, воды или чи. Никто не привередничал, поскольку в следующий раз за стол садились только вечером, к ужину. Спать нередко ложились голодными. Рошуны как будто поощряли воровство, тем более что кража еды не осуждалась, а пойманный с поличным неловкий послушник удостаивался лишь устного выговора.
Сразу после завтра начинались занятия. Остаток дня заполнялся наставлениями и поучениями, которые — по крайней мере у Нико, — влетая в одно ухо, тут же вылетали в другое. Смысл уроков зачастую оставался неясным, поскольку было непонятно, каким именно целям они служат. Облегчение приходило только с ужином. После изнурительных занятий сил хватало лишь на то, чтобы тупо поесть, не думая ни о чем, кроме койки.
Удивительно, но, хотя ученики и собрались сюда из самых разных уголков Империи, никакого напряжения из-за культурных и прочих различий не возникало. Тем не менее Нико, никогда не отличавшийся особенной общительностью, всегда был готов к худшему. Еще мальчишкой в школе он понял и хорошо запомнил, как старшие относятся к одиночкам с острым языком.
Здесь, однако, ничего подобного не происходило. Самые явные обидчики и задиры — здоровяк Санс, имевший на своей стороне преимущество физической силы, и колючий малыш Ардос, постоянно доказывавший что-то себе и другим, — по какой-то причине держались от него подальше. Поначалу Нико объяснял такую сдержанность обычной строгостью монастырской дисциплины, но уже по прошествии недели понял, что дело в другом. И эти двое, и все остальные послушники с почтением и даже опаской относились к Эшу, и тень такого отношения неизбежно падала па самого Нико, первого выбранного Эшем ученика.
Первые недели занятий оказались и самыми тяжелыми. Ореол славы, окружавший Эша и отражавшийся на Нико, в некотором смысле работал против последнего. Все заранее ожидали от него чего-то необычного, и он чувствовал себя обязанным поддерживать некую репутацию, абсолютно ничем не заслуженную и существовавшую только в представлении его товарищей, полагавших, что Эш выбрал ученика не просто так, а за некие особенные качества и способности. Сам же Нико ничего необычного в себе не находил и не понимал, почему Эш остановил выбор именно на нем, хотя и подозревал, что его способности тут совершенно ни при чем.
Нико так бы и сказал им, поведал, ничего не скрывая, всю правду, но каждый раз, когда собирался это сделать, его останавливало что-то, какое-то внутреннее сопротивление. А потом ему даже стала нравиться такая избранность. К нему относились с уважением, какого он не знал ни в короткий период своей жизни на улицах Бар-Хоса, ни в более продолжительный, когда делил дом с матерью и ее любовниками, безразличными к нему и не задерживавшимися надолго. Он поймал себя на том, что держится увереннее, не сутулится и не отводит глаза, встречая чужой взгляд.
В результате получалось так, что, стараясь изо всех сил произвести впечатление на сверстников, Нико — именно по причине избытка старательности — достигал противоположного эффекта.
Прежде всего, он бледно выглядел на занятиях по кали, как назывался особый стиль фехтования, практиковавшийся рошунами и разработанный для боя одновременно с несколькими противниками. Отличительной особенностью стиля было то, что боец постоянно идет вперед, и только вперед. Состязание по бегу закончилось тем, что его просто вырвало; в рукопашной схватке Нико не только сломал два пальца, но еще и вскрикнул от шока, увидев их неестественно вывернутыми; а при упражнении они-они — в нем участники стараются шлепнуть друг друга по лицу при каждом ударе гонга — потерял терпение и вышел из себя. Мало того, он еще и свалился — не один раз, а целых два, — катаясь верхом на зеле и едва не сломав себе шею.
Неудачи, впрочем, чередовались с успехами в других видах деятельности, так что в целом сохранять репутацию удавалось. На занятиях по акробатике Нико лучше всех прыгал, кувыркался и карабкался по канату; он отличался там, где требовалось воображение, лицедейство, умение прятаться и маскироваться; выделялся в стрельбе из лука — тут пригодились и природная зоркость, и большой опыт, приобретенный дома, в охоте на птиц. И все же лучше всего он показал себя в али, комбинированном искусстве маскировки, где его таланты явили себя в полном блеске.
В иных обстоятельствах его, наверное, настигла бы ностальгия, тоска по знакомым улочкам Бар-Хоса или даже родительскому домику. Но у того, кто вступил на трудный путь ученичества, не остается ни времени, ни сил, чтобы предаваться досужим мыслям. Лишь по ночам дух угнетало ощущение одиночества, но и оно не выдерживало соперничества с усталостью — опустив голову на подушку, Нико моментально засыпал.
В первые недели он редко видел Эша. Старик как будто отстранился от занятий с учениками. Мало того, он не давал ничего и своему подопечному, решив, похоже, подождать с наставлениями до полевой практики, когда, как говорили в монастыре, ученичество заканчивается и познание начинается.
В общем, Эш держался отстраненно, предоставив Нико самому себе. Создавалось даже впечатление, что он готов списать своего подопечного при первой удобной возможности.
Столь явно демонстрируемое пренебрежение задевало Нико сильнее, чем он согласился бы признать.

* * *

— Заточить ножи! — проревел Холт, обращаясь к десятку учеников, собравшихся в солнечный день на продуваемом ветром дворе. Все тут же взялись за дело.
Все, кроме Нико. Он лишь наблюдал за тем, как работают остальные, и в первую очередь Алеас, имевший обыкновение делать все правильно. Присмотревшись, Нико взял н одну руку учебный деревянный нож, в другую стальной и принялся строгать кривую неуклюжую деревяшку, затупившуюся еще на прошлом занятии. Такой учебный нож назывался у них гуппи — за сходство с этой пресноводной рыбкой. Оружие не имело острия и вырезалось из куска зимнего плюща, редкого дерева особенно твердой породы, растущего обычно на голых, открытых всем ветрам каменистых склонах и цветущего, по некоей необъяснимой причине, в середине зимы.
Нико и не заметил, как рядом оказался Эш с кожаной чашкой горячего чи. Щурясь от ветра, бьющего в изможденное лицо и треплющего полу робы, старик молча наблюдал за учеником.
В этот день они проигрывали разные сценарии, воссоздавая до некоторой степени ситуации, которые могли возникнуть в жизни. Присутствие наставников на таких занятиях, устраиваемых каждые две недели, являлось обязательным, так что ученики были непривычно серьезны и собранны.
Нико не разговаривал с Эшем шесть дней, и за это время старик стал для него чем-то вроде призрака — мелькал изредка за окном да наведывался как-то во сне. Столь явное невнимание наставника к подопечному стали замечать и другие ученики. Необычное поведение легендарного рошуна дало повод для пересудов в среде послушников, многие из которых уже поглядывали на Нико как-то странно.
— Живей, живей, нам на это не вся неделя отведена, — поторапливал подопечных Холт, внимательно и с как всегда несколько надменным видом наблюдавший за вверенными ему юнцами.
Нико проверил остроту деревянного ножа и, убедившись, что режущая кромка достаточно остра, слизнул с пальца кровь. На Алеаса он старался не смотреть.
Холт самолично проверил клинки и собрал стальные ножи.
— А теперь, мои юные оруженосцы, слушайте меня. Сегодня разыгрываем сценарий с котом и крысой. Да, Пантуш, да, я знаю, что ты обожаешь эту игру. Пусть каждый выберет напарника, и начнем.
Напарника? Нико потерянно огляделся — все его товарищи быстро разбились на пары, оставив в одиночестве одного лишь Алеаса. Выбирать в противники самого искусного в данном виде состязания никто, разумеется, не хотел.
Алеас ухмыльнулся, и Нико сделалось нехорошо. Бараха, стоявший за спиной у маннианца, вопросительно взглянул на Эша.
— Кот, крыса — западное крыло, первый этаж... — Холт наградил подзатыльниками первую пару. — Кот, крыса — западное крыло, второй этаж...
Дойдя до Нико и Алеаса, светловолосый патиец усмехнулся.
— Кот, — с выражением сказал он, кладя ладонь на макушку Нико, и повернулся к Алеасу, — и крыса. — Он посмотрел на Эша и Бараху. — Западное крыло, господа. Чердак. И будьте осторожны, не разбейте там ничего.
Отойдя в сторонку, Холт хлопнул в ладоши и зычным голосом проревел:
— Время — до следующего колокола! Один прячется, другой ищет. Кто первым пустил кровь, тот победил. Кого не нашли до колокола, тот тоже победил. Все. Крысы, пошли!
Алеас повернулся и побежал к двери в западное крыло. Бежал он легко, как настоящий атлет, прекрасно подготовленный, уверенный в себе и в победе.
До первой крови. Пальцы, сжимавшие рукоятку деревянного ножа, уже сделались липкими от пота. Во рту пересохло. Как это понимать? Какие раны здесь дозволяются? Как всегда у рошунов, Холт ограничился минимальным объяснением: вперед, и понимай как хочешь.
Бараха спешить не стал. Сложив на груди руки, он пренебрежительно, словно уже решив для себя вопрос о победителе, взглянул на Нико.
— Твоему, наверное, было бы лучше стать крысой, а? — обратился он к Эшу. — Я слышал, парнишка хорошо прячется.
Эш напрягся, но от резкого ответа все же не удержался.
— Возможно, если бы ты прятался получше, мы сумели бы избежать некоторых проблем в прошлом.
Стоявшие поблизости наставники встретили реплику одобрительными возгласами. Сам же Бараха отхаркался и демонстративно сплюнул в пыль.
У Нико даже потеплело на душе — оказывается, старик все же на его стороне. Впрочем, дело тут было, похоже, не только в нем — между этими двоими определенно существовало некое соперничество. Причем Бараха явно пытался отыграться.
Легкий, почти как дыхание ветра, шепот коснулся его ушей:
— Имей в виду, Алеас не станет прятаться как крыса. Постарается устроить засаду. Затаится, как хищник. Будь осторожен, парень.
— Коты, пошли! — прозвучала команда.
Оставшиеся ученики устремились к дверям монастыря. Нико на мгновение задержался и наконец-то посмотрел старику в глаза.
Посмотрел и... даже моргнул от неожиданности.
«Он думает, что я проиграю!»
Эш едва заметно кивнул — ступай.
Нико повернулся и побежал к дальней двери северного крыла. Растерянности и неуверенности как не бывало. Все его внимание сосредоточилось на предстоящем испытании. Он докажет, что они ошибаются, заранее списывая его со счетов.

* * *

Здесь хотя бы не было ветра.
Монастырь притих. Обитатели его, зная о предстоящих занятиях, заранее покинули большую часть здания. Западное крыло вмещало в себя библиотеку, учебные кабинеты, а также зал для медитаций. Большие окна обеспечивали хорошее освещение, в воздухе постоянно присутствовал запах полированного дерева и старой пыли.
Легкое движение воздуха — Бараха и Эш вошли следом в корридо, причем последний с неизменной чашкой в руке. У каждого на руке белая повязка, обозначавшая, что в данном случае они выступают как наблюдатели и, следовательно, обязаны держаться в стороне и не допускать каких-либо комментариев во время испытания. Учись в деле — руководствуясь этим принципом, наставники поощряли подопечных следовать собственному чутью и полагаться только на себя.
Холт назвал чердак, поэтому Нико направился к лестнице и быстро поднялся на второй этаж. Мимо торопливо, словно и не заметив его, прошел молодой рошун.
Деревянная лестница, что вела на чердак, находилась в конце длинного коридора. Здесь располагались отдельные спальни членов ордена. Из окна на дальней стене открывался вид на каменистую долину и видневшийся за ней эскарп из темного камня. Над одиночной вершиной проплывала череда рваных туч. Остановившись у подножия лестницы, Нико осмотрел открытый люк вверху. Темно. Может, поискать фонарь?
Нет, глупо. С фонарем он превратился бы в слишком легкую цель.
Эш и Бараха ждали у другого конца коридора. Нико снял сандалии и осторожно отставил их в сторону.
Набрал полную грудь воздуху и медленно, прижавшись к стене, чтобы ступеньки не скрипели под его весом, двинулся вверх. Добравшись до люка, Нико пригнулся. Позиция для засады весьма удобная, тем более что, оказавшись в темноте, он на мгновение ослепнет.
Секунды летели, но ничего толкового в голову не шло.
Как ни крути, остается только одно.
Он прокрался еще выше, прыгнул, оттолкнувшись от ступеньки, в люк, прокатился по заскрипевшему жалобно молу и замер, лежа на спине, держа перед собой нож и ожидая нападения.
Никакого нападения не последовало. Оставшись на месте, Нико постарался взять под контроль дыхание — шуму он уже наделал немало. Глаза постепенно привыкали к недостатку света, и из темноты выступали неясные формы.
Он бесшумно поднялся и отступил подальше от люка, поглубже в тень. Чердак оказался просторнее, чем ему представлялось. А еще здесь было тепло. Поступавший снизу свет позволял различать предметы, находившиеся в пределах десяти—двенадцати шагов от люка, дальше все покрывала тьма, но движение воздуха давало ощущение пространства. Хлама здесь собралось немало: ящики и коробки, груды одежды, поломанная мебель и даже ружейные пирамиды. Спрятаться тут не составляло труда — выбери любое место и затаись.
Осторожно, проверяя прочность половиц, Нико двинулся вперед — шаг... еще шаг... и еще... Снаружи, прямо над головой, ветер пробежался вдруг по кровельным деревянным плитам, и две или три из них, соединившись в небольшой хор, добавили свой аккомпанемент призрачному вою стихии.
Нико достиг границы более или менее освещенной области и остановился. Еще одно удобное для засады место — сам он был здесь виден, тогда как противник оставался в темноте.
Алеас был рядом. Нико чувствовал его близость.
Прищурившись, он попытался сориентироваться. Справа, свисая из-под покатой крыши, мерцала серебристая сеточка паутины. За ней темнели, сливаясь друг с другом, некие едва различимые, массивные предметы. Слева лежала еще более плотная тьма, а проникновению света препятствовало нечто особенно крупное. Нико сделал шаг назад, медленно, дюйм за дюймом, сдвинулся в сторону, наклонился и, чтобы лучше слышать, открыл рот. Затаив дыхание, не шевелясь, он ждал.
В какой-то момент до него вдруг дошла абсурдность ситуации: они, словно дети, играют в прятки, вооружившись деревянными ножами. Но уже в следующую секунду он представил нож в руке Алеаса, нож достаточно острый, чтобы нанести кровавую рану, и сердце, откликаясь на этот образ, застучало быстро и гулко.
Свет за спиной на мгновение померк, и темнота сразу же сгустилась. Нико обернулся и увидел силуэты поднимающихся снизу, из люка, Барахи и Эша. Оба двигались абсолютно бесшумно.
Нико махнул им рукой, и они пригнулись, заняв позицию по обе стороны от проема.
«Думай, — приказал он себе. — Думай».
Паутина едва заметно шелохнулась. Ему еще хватило времени откинуться назад, когда из темноты справа вырвалось что-то бесформенное. Он ощутил движение воздуха у щеки, заметил движение и сделал выпад вперед. Но деревянное лезвие проткнуло пустоту, а в следующее мгновение Нико ощутил боль от укола в левую щеку... и тут же в правую.
Ошеломленный, он свалился на корточки и схватился за щеку. Между пальцами сочилась кровь.
— Уфф...
Из темноты на свет выступил Алеас. Лицо он намазал сажей, так что белой осталась только узкая полоска кожи на лбу, под волосами. За спиной кто-то усмехнулся. Бараха тяжело протопал вниз по лестнице.
Эш задержался. Нико выпрямился и повернулся к нему, но лицо старика оставалось в тени.
Рошун отпил из чашки и чмокнул губами.
— Продолжай заниматься, — негромко сказал он. — Когда наступит время выходить, ты должен быть готов.
— Царапины надо смазать пчелиным воском, — посоветовал Алеас. — Тогда и шрамы будут меньше. Пойдем, н тебе помогу.
Он спустился вслед за Эшем, и на какое-то время Нико остался один в сыром и вязком мраке. Кровь, просачиваясь между пальцами, каплями падала на пол. Он присел, нащупал дрожащей рукой холодный пол, сел и спустил моги в люк. Потом сделал глубокий вдох и подождал, пока сердце не перейдет на обычный ритм.

Глава 11 
КУЛЛ

Ночь морилась в собственном зное.
На середине Птичьего озера, вдалеке от мерцающих на берегу городских огней, мягко покачивалась имперская баржа. Оттуда, с берега, доносились крики и смех, музыка и лай собак.
Тишину на самой барже нарушали лишь шепот рабов да ровный, пульсирующий бой одного-единственного барабана. Здесь царила другая атмосфера, гнетущая, нереальная. Особенно остро ее ощущали наталийские рабы, перепуганные, сбившиеся в кучки в клетках на краю баржи. Теперь они наконец поняли, для чего их похитили, бесцеремонно и жестоко вырвав из привычной, спокойной жизни. Сегодняшняя ночь должна была стать последней ночью их плена. К несвежему запаху тел самих рабов добавлялся едкий мускусный, идущий с кормы, где стояли два голых священника. Щедро натертая маслом, обнаженная плоть поблескивала в колеблющемся свете нескольких жаровен. Неподалеку уже лежали на палубе два наталийских раба. Третий, окончательно пав духом, перестал кричать и теперь даже не подавал признаков жизни.
Один из алтарников жестом приказал притащить еще одного раба. Пленники зароптали и подались назад, но двое стражников не без труда растолкали плотную людскую массу и выхватили немолодую женщину, чудесные шелковистые волосы которой спутались и испачкались за время заключения. Несчастная не сопротивлялась. Похоже, она даже не понимала, что с ней делают. Другая, молодая, с ярко-рыжими волосами, закричала и попыталась удержать бедняжку, но один из алтарников отшвырнул ее ударом ноги, и она, скуля от боли, завалилась на спину. Прежде чем вытащить пленницу из клетки, стражники сорвали с ее шеи и швырнули к ногам дорогое ожерелье. Остальные пленники наблюдали за происходящим со страхом, сочувствием и облегчением — на этот раз не повезло другому. Чувствуя себя виноватыми, люди притихли и поникли. Многие прятали глаза, стыдясь встречаться взглядом с товарищами по несчастью.
Те, кто посчитал женщину совсем уж беспомощной, ошиблись. Едва стражники повернули к корме, как она вдруг вывернулась и с неожиданным проворством бросилась к ближайшему борту. Один из стражников устремился за пленницей, но опоздал. Беглянка перевалилась через поручень и с жутким плеском упала в воду. Цепи, сковывавшие руки и ноги, оказались достаточно тяжелыми, чтобы увлечь ее на дно.
Рыжеволосая девушка, на глазах которой ее мать только что нашла смерть, тихонько всхлипнула. Только этот, жалобный, едва слышный, почти звериный звук и вырвался из ее горла, но ни на что большее просто недостало ни сил, ни эмоций.
Не сознавая, что делает, Рианна вцепилась дрожащими пальцами в собственные волосы. Мозг ее отстранился от всего физического, хотя и продолжал работать на другом уровне. «Мама мертва... отец мертв... мой возлюбленный Март мертв... и я тоже мертва... все, все, все умерло...»
«О, Эрес... — Она представила, как ее мать погружается, задыхаясь, в темную, холодную глубину. — Ох, мама... милая, милая мама...»
Вынести это было невозможно, и она стала биться головой о решетку. Сидевшая рядом женщина попыталась утешить ее и, обняв за плечи, принялась нашептывать что-то.
Но в голове Рианны звучало другое. «Сделай с собой то же самое. Когда тебя выведут из клетки, прыгни в озеро».
«Нет, — перебил другой голос, — ты не заслужила столь легкой смерти. Все они умерли из-за тебя. Это ты ответила на взгляд священника. Ты посмотрела на него, дерзко, с вызовом, и поэтому он захотел тебя».
— Мама, — прохрипела она, разлепив спекшиеся губы, и внутри все треснуло и развалилось. Надо выйти из этого жуткого кошмара. Надо очнуться и бежать, вернуться н мир, который она считала своим.
В каком-то смысле ее пожелание исполнилось. Сознание померкло, и Рианна провалилась во мрак.

Придя в себя — времени, наверное, прошло не так уж много, — она обнаружила, что по-прежнему сидит в клетке, прижавшись к решетке, в окружении таких же несчастных. От ужаса перехватило горло, и она беспомощно, роняя слюну, открывала рот.
Может быть, Рианна сломалась бы уже тогда, потеряла рассудок и всякую связь с реальностью, если бы не заметила в какой-то момент, что пальцы сжимают что-то, свисающее с шеи.
Побелевшие, они не желали разжиматься, и ей пришлось задействовать другую руку. Некоторое время она с тупым недоумением смотрела на предмет, лежащий в углублении ладони, потом вспомнила. Печать. Вещь, о которой она совершенно забыла и которой никогда не придавала значения. Вещь, которую отец, постоянно беспокоившийся о безопасности семьи, купил ей на шестнадцатилетие.
Как она злилась, как негодовала, когда он в первый раз заставил ее повесить эту штуку на шею. Гадкая, отвратительная, омерзительная — как с виду, так и на ощупь. Еще больше Рианна ужаснулась, когда, проснувшись в первую ночь, увидела, что печать живет и дышит у нее на груди.
Но отец оставался непреклонен. «Дочь моя, в этом городе я — первосвященник, — напомнил он. — Многие желают мне смерти, а поскольку добраться до меня лично не могут, их целью может стать моя семья. Ты должна носить ее постоянно — для своей же безопасности».
Рианна спорила, жаловалась, говорила, что ей неприятен такой подарок, а когда ничто не подействовало, заявила, что это несправедливо, потому что никто больше в их семье — ни он, ни мать — печать не носит. Почему же она должна быть исключением? Но отец стоял на своем. «Твоя мать берет пример с меня, — объяснил он. — Носить печать мне не позволяет орден Манна. Они сочли бы это слабостью». И он остался у ее кровати, терпеливо ожидая, пока она выплачет все слезы.
«Заботься о ней, — предупредил отец. — Отныне вы связаны: погибнет печать — умрешь и ты».
Мысль о том, что ее судьба неразрывно соединена с этой отвратительной вещью, приводила Рианну в ужас. Переступив через себя, она дала свое согласие, пообещала носить печать всегда и везде, но потом неизменно старалась спрятать ее под одежду. И отец снова сердился, говоря, что оберег не может проявить всю свою защитную силу, если его прятать.
«Но разве смог бы талисман остановить священников из Коса?» — спрашивала себя Рианна, ощущая живую пульсацию лежащей на ладони печати. Ведь это всего лишь зерно, так? И разве священники Манна не должны ответить за ее смерть ровно так же, как и все прочие?
Шанс выжить? Выжить самой, когда самые близкие мертвы? От одной лишь мысли об этом Рианне стало стыдно.
А если сорвать эту штуку и бросить незаметно за борт? Они уже соединены прочной связью, и печать узнает о ее смерти, даже если они и будут далеко друг от друга. Что, если снять печать и спрятать, а самой принять то, что ей уготовано? Хватит ли сил на такой шаг? Если они отнимут у нее жизнь, орден рошунов объявит вендетту, и тогда негодяев, повинных в ее смерти, ждет неминуемая кара.
Только вот где набраться смелости и стойкости, чтобы решиться на такую жертву? Рианна глухо застонала.
Вставший перед ней выбор оказался едва ли не хуже недавней беспомощности. Терзаясь сомнениями, она чувствовала, что теряет рассудок.
И тут за ней пришли.

— Замолчи! — крикнул человек в маске, волочивший ее по палубе к корме.
— Подождите! Я под защитой, видите?
Но он, конечно, ничего не видел, потому что было слишком темно, а им уже овладело лихорадочное, пульсировавшее в воздухе возбуждение. Алтарник бросил ее па дощатую палубу рядом с большой жаровней. Блеснула сталь.
Лезвие скользнуло по спине, разрезав платье от шеи до талии. Она еще сопротивлялась, и алтарник прижал ее, наступив коленом между лопатками. Другой подошел ближе, держа в руках кувшин из прозрачного стекла. Он наклонился, поднес кувшин к ее лицу, и она увидела внутри что-то вроде червяка: жирное, желтовато-белое, извивающееся, пытающееся выбраться из стеклянной тюрьмы.
— Подождите! — снова крикнула Рианна, но мучитель уже наклонил кувшин и прижал к ее голой спине.
И тогда она прокляла отца. Прокляла, вложив в проклятие все оставшееся чувство. Прокляла за то, что он связался с ними, с этими людьми и этой мерзкой религией. За то, что втянул в это всю семью. О чем он думал? Какие преступления совершил сам во имя Манна?
Рианна закричала от нестерпимой боли и — это было еще хуже, еще страшнее — от ощущения, что мерзкая тварь вгрызается в нее.
Алтарник убрал колено, и она, ощупывая свежую рану па спине, попыталась встать.
И тут случилось неожиданное: силы покинули ее. Беспомощная, опустошенная, она свалилась рядом с тремя другими, лежавшими неподвижно рабами. Рианна слышала их тяжелое дыхание, видела белки глаз. Сама она не могла ни пошевелиться, ни издать хотя бы звук. Оставалось только смотреть и ждать, что будет дальше.
Алтарники выводили новых и новых рабов и на каждого выпускали гадкую тварь из кувшина. Вскоре на палубе лежало уже больше дюжины беспомощных пленников. Атмосфера паники и страха сгущалась, барабанный ритм нарастал, и в глазах жрецов разгоралось пламя похоти. Негромко переговариваясь, они поглаживали себя и то и дело наклонялись к курящейся чаше с каким-то жидким наркотиком, и тогда тонкие золотые цепочки их лицевого пирсинга негромко позвякивали над самой поверхностью.
Первым убили пожилого мужчину с бельмом на обоих глазах. Обнаженная жрица, старуха с дряблыми, обвисшими грудями, склонилась над ним и вонзила кинжал.
Копившееся часами напряжение достигло предела. Казалось, ударом кинжала жрица пронзила не только физическую плоть, но и прорвала своего рода абстрактную оболочку, ту кожу мира, что покрывает всю жизнь, защищая нормальные человеческие глаза от некоей внешней реальности, бесчеловечной, безжалостной, беспредельной и чуждой людям. Крики умирающего разнеслись над баржей, и парализованные рабы поняли, какая участь уготована им. Несчастный бился в последних судорогах, и на губах его взбухали кровавые пузыри. Но это убийство было лишь вступительным актом.
Старуха повернулась к молодому священнику, Киркусу, уже трепетавшему от возбуждения и жадными глазами впившемуся в кинжал в ее окровавленных руках. Жрица устремила взгляд на молодую женщину, лежавшую слева от Рианны.
— Встань. — Старуха резко кивнула.
Совершенно неожиданно девушка обрела способность двигаться и, неловко поднявшись, метнулась к борту.
—Стой! — бросила жрица, и девушка, словно подкошенная, упала на колени. — Давай, попробуй, — обратилась старуха к внуку.
Киркус выбрал толстяка, на котором еще оставался заляпанный кровью фартук мясника.
— Иди сюда! — скомандовал он.
Мясник с усилием сел и, прежде чем подняться, посмотрел на дальний борт, а уже затем перевел взгляд на жреца. Внезапно, с быстротой неожиданной для человека столь крупного и вроде бы неуклюжего, он бросился на молодого священника.
— Стой! — приказал Киркус, но мясник уже схватил врага за горло.
— Соберись, идиот. — Старуха укоризненно покачала головой.
Киркус запыхтел и удвоил усилия.
— Прекрати! — снова вмешалась жрица.
Мясник разжал пальцы и упал на колени. Стоя на четвереньках и упираясь ладонями в палубу, он угрожающе заревел.
— Похоже, бывший солдат, — заметила старуха.
— Знаю, — раздраженно буркнул Киркус, потирая шею. — У него татуировка на предплечье.
— Верно. Наталийский моряк. — Подойдя к ветерану со спины, старуха сжала с обеих сторон его голову и отвела ее назад. — Глаза, — прошептала она, наклонившись. — Вырви себе глаза.
С его губ сорвались слова проклятия, но руки, словно наделенные собственной волей, поднялись к лицу. В какой-то миг они остановились, дрожа, сопротивляясь чужому желанию, но борьба продолжалась недолго, и скрюченные пальцы вцепились в глазницы.
Мясник захрипел и заскрежетал зубами, но не закричал даже тогда, когда глазные яблоки, похожие на сваренные яички, выпрыгнули из орбит и повисли на щеках.
— Как жирный боров на скотобойне, — заметила старуха, и мясник рухнул на палубу.

Киркус шагнул к чаше с наркотическим зельем и сделал глубокий вдох. Кира погладила его по животу.
Рианна смотрела на это все, и в голове у нее бился немой крик.
— Делай что хочешь, — густым, низким голосом произнесла старая ведьма. — Сегодня все позволено. Сегодня ты должен растоптать все, что сдерживает твои желания.
Молодой жрец еще колебался. Пройдясь взглядом по лежащим рабам, он снова повернулся к чаше.
— Не спеши, настройся, — прокаркала старуха. — У нас вся ночь впереди. Повторяю, делай что пожелаешь.
Его глаза остановились на Рианне, и она попыталась зажмуриться, но тело не повиновалось ей. Не получалось даже моргнуть.
Киркус передал чашу жрице и направился к Рианне. Из ее горла не вырвалось ни звука.
Жадные, нетерпеливые руки сорвали оставшиеся лохмотья. Он смотрел на ее поднимающиеся и опускающиеся белые груди, на напрягшиеся от страха соски. Между грудями лежала, пульсируя, как обычно, печать. Озадаченный, Киркус замер, но потом понял, с чем имеет дело, и, оскалившись, наклонился.
Сначала Рианна подумала, что он пытается укусить ее, но жрец ухватил зубами живую косточку, сорвал ее, сердито мотнув головой, и выплюнул в пламя жаровни.
— Плоть сильна, — прошипел Киркус, и его горячее, зловонное дыхание коснулось ее лица.
Но Рианна не слышала — она уже умирала.

Глава 12 
ВЕНДЕТТА

Куда мы отправляемся? — поинтересовался Нико, едва поспевая за Эшем, решительно шагавшим по выложенному тиковыми панелями главному коридору западного крыла монастыря. Ступеньки в конце коридора привели их в тускло освещенный подвал, заставленный ящиками и бочками. Старик подошел к единственной деревянной двери и остановился. В неверном свете висящего под потолком фонаря его фигура отбрасывала длинную тень. Нико тоже остановился и проследил за взглядом наставника, опустившимся к их ногам.
Эш достал из-под рясы ключ, тонкий, как гвоздь, с одним-единственным зубцом на конце, и вставил его в замочную щель в полу, рассмотреть которую Нико так и не смог. Поворот, щелчок... Потянув за ручку, старик поднял дверцу, скрывавшую уходившие вниз каменные ступеньки. В нос ударила волна спертого воздуха. Они молча спустились.
Двенадцать ступенек. За ними начинался сырой и низкий туннель, в самом конце которого виднелся свет.
— Мы называем это сторожкой, — негромко объяснил Эш, приветственно кивая двум длинноволосым рошунам, стоявшим на коленях, спиной к спине в центре ярко освещенного подвала. Из высокого оштукатуренного потолка свисали кое-где одинокие корешки. Стены подвала, покрытые такой же унылой, серовато-белой штукатуркой, освещались бесчисленным множеством фонариков, под каждым из которых находилась крохотная ниша. Размещались они аккуратными рядами, и внутри многих Нико увидел висящие на крючках знакомые косточки. Печати. Их были здесь тысячи.
Возможно, само посещение этого зала, расположенного глубоко под землей и хранящего в себе великое множество загадочных печатей, становилось для кого-то большим и серьезным событием, но вместе с тем во всем этом было что-то жутковатое и сюрреалистическое, поскольку большинство печатей двигались. Нико присмотрелся. Понимание пришло не сразу, как будто мозг отказывался принимать то, что видели глаза, но потом отдельные кусочки разом соединились, и вся картина прояснилась. Тысячи находящихся в этих нишах печатей дышали, делая примерно по пять вдохов и выдохов в минуту, расширяясь и сжимаясь, как крохотные кожаные легкие.
Все, кроме одной.
Они подошли к ней. В ушах у Нико шумело его собственное дыхание. Негромко и спокойно, монотонным голосом Эш объяснил, что печать умерла прошлой ночью и теперь остается только надеяться, что смерть была случайной или естественной, а не следствием убийства, которое потребовало бы вендетты. Затем старик снял мертвое зерно с крючка и, не говоря больше ни слова, повернулся и направился к выходу из сторожки. Нико поспешил за ним.
Из монастыря они вышли почти бегом.
— Куда идем? — полюбопытствовал Нико, сворачивая за Эшем на ведущую вверх тропинку.
— Идем кое-кого повидать, — бросил через плечо старик. — Человека, с которым мне следовало познакомить тебя раньше.
— Почему ж не познакомили?
Эш перепрыгнул кучку камней и прибавил шагу, но на вопрос не ответил.
— Кто он? — крикнул Нико, снова отставший от рошуна на несколько шагов.
— Провидец. Он прочтет печать и скажет, что случилось прошлой ночью.
— Так это правда? Ну, то, что рассказывают другие ученики? Что он — чудотворец?
— Нет. Провидец не творит чудеса, а всего лишь воспринимает тонкую мудрость. Используя особые приемы и великую недвижность, он может делать то, что у других получается лишь случайно, а чаще не получается вообще.
— Не понимаю.
— Знаю.
Некоторое время они шли берегом ручья, потом повернули от него на болотистую низину, где земля как будто присасывалась к подошвам сандалий. Эш не выказывал ни малейших признаков усталости, словно всего лишь прогуливался перед ужином. Нико, державшийся пока рядом, начал потеть.
— Провидец — самый ценный член нашего ордена. Запомни это, парень. Наши знания, наша мудрость, наша история — все это передавалось через века поколениями Провидцев. Без него мы уподобились бы слепцам и не ведали, куда идти. Только ему по силам заглянуть в сердце печати и рассказать то, что нам должно знать. Провидец может также проникнуть в сердце новичка и понять, достоин ли тот звания рошуна. В некотором смысле так будет и сейчас.
— То есть меня проверят?
— Ты этого не узнаешь. Его главная задача — прочитать печать.
— По-моему, он все-таки чудотворец.
— Чудес не бывает. То, что делает Провидец, совершенно естественно и объяснимо.
— В Бар-Хосе я видел на базаре мужчину, который умел стоять вверх ногами, балансируя на одних только губах. Он даже мог приподниматься на них. Если это не чудо, тогда я просто не понимаю, что такое чудеса.
Эш покачал головой:
— Таких, как Провидец, вы, мерсийцы, называете одаренными. Они бывают разными, но этот, наш нынешний Провидец, отличается не только интуицией, но и большими познаниями. Когда мы впервые прибыли сюда, на Мидерес, он услышал о Занзахаре и о том, что туда привозят много всяких разностей с Небесных островов. Он отправился в город и многое там разузнал. Например, о плодах дерева мали. В Занзахаре их продают как редкие амулеты, обладающие способностью привязываться к тем, кто их носит. Эти плоды каким-то образом сохраняют в себе память о жизни человека, так что он может, если владеет некоторыми практиками, по собственному выбору переживать во сне те или иные события. Именно Провидец понял, как разделять плод на две части, чтобы использовать половинки для наших целей. Можно сказать даже, что он-то и изобрел печати.
— А как же вы исполняли вендетту до того?
— С огромным трудом. — Эш мимоходом взглянул на ученика. Темное лицо его ожило, глаза блестели, чего не наблюдалось уже давно. — Твои раны хорошо зажили.
— Да, — согласился Нико.
Раны и впрямь зажили быстро. На поверку они оказались неглубокими порезами, затянувшимися без наложения швов. Нико всего лишь помазал их пчелиным воском, как и подсказал Алеас. Синяков не было. Несколько дней ранки отчаянно чесались, доставляя немалое неудобство, потом подсохли, и короста отвалилась сама собой. Позднее, заметив свое отражение в полутемном окне кухни, Нико с удивлением обнаружил, что приобретенные шрамы изменили и выражение его лица — он как будто повзрослел.
Провидец жил один, в пустыни, пристроившейся на заросшем травой холмике в излучине резвого ручейка, пробегавшего между зелеными от водорослей камнями. С наветренной стороны его защищали деревья — кривые, обычно невзрачные, но сейчас в полном цвету, джупы и высокие плакучие ивы, склонившиеся к самой воде. Пустынь отшельника представляла собой крохотную хижину с вырезанным в одной стене отверстием, служившим как окном, так и дверью и выходившим на упомянутый ручеек.
— Не забывай, что я тебе сказал, — напомнил Эш, когда они подошли ближе.
Войдя в хижину следом за наставником, Нико остановился на пороге. В полосе пробивающегося через окно света медленно кружились сотни пылинки, и поначалу он подумал, что попал куда-то не туда.
Посередине сжатого со всех сторон пространства, на плетеном коврике сидел, подобрав под себя ноги, Провидец. Это был сухой как щепка старец с подслеповатыми, затянутыми молочно-белой пленкой глазами и сморщенной, как полежавшая на солнце яблочная шкурка, кожей. Темная кожа резко контрастировала с торчащими из ноздрей и ушей белыми волосками. На голове волос не осталось. Ритуально обрезанные мочки ушей свисали едва ли не до плеч. Ничего подобного Нико до сих пор не видел.
Он открыл рот и повернулся к Эшу, но тот уже стоял на коленях и, поймав взгляд юноши, кивком предложил сделать то же самое.
Некоторое время старец молча взирал на Нико, который почему-то вспомнил при этом обитавшего у них дома кота, тоже имевшего обыкновение смотреть на него как на пустое место. Затем Провидец медленно моргнул и растянул в усмешке губы, обнажив при этом беззубые десны. Удовлетворенный увиденным, он кивнул, что, впрочем, могло быть и просто приветственным жестом.
Стерев с лица улыбку, старец обратился к Эшу, и тот, не говоря ни слова, вложил в трясущиеся руки Провидца мертвую печать.
Теперь им оставалось только ждать. Почесавшись под засаленной рясой, старец забормотал какие-то заклинания на своем языке, потом замолчал и некоторое время сидел неподвижно и с закрытыми глазами. На его лысину, помеченную старческими пигментными пятнами, несколько раз опускалась стрекоза. Происходящее напоминало занятия по медитации на «Фальконе», когда неудобство от неподвижной позы перерастало в мучительную пытку. Попытка предаться медитации сейчас провалилась — его одолевало нетерпение, желание узнать, что же будет дальше. В результате Нико просто жевал губу и старался не отводить глаз от грязного пятна на противоположной стене.
Он с облегчением вздохнул, когда Провидец прервал наконец молчание, пошамкал сухими губами и опустил руки с покоящейся в ладонях мертвой печатью.
— Шиншо та-кана... — прокаркал старец. — Йоши, ли-нага! — После этих слов он кивнул и печально нахмурился.
— Убийство, — перевел Эш, и его голос прозвучал глухо и твердо.

* * *

В тот вечер, когда собравшиеся за столом в большом зале северного крыла рошуны уже заканчивали ужин и зажженные свечи пришли на помощь слабеющим лучам закатного солнца, внезапный звон прибора о стекло приглушил негромкие разговоры.
Нико, сидевший за одним столом с другими учениками и доедавший остатки рисового пирога, вскинул голову и повернулся. Рассказывавший что-то Алеас закрыл рот и последовал его примеру.
У дальней стены столовой поднялся с деревянного стула один из старейших членов ордена. Не столь ветхий, как Провидец, он выглядел заметно старше Эша. То был Ошо, глава ордена и один из основателей этого монастыря в горах Чима. Нико уже видел его несколько раз прогуливающимся во дворе, но ни разу не слышал его голоса.
Теперь этот голос чистым эхом разнесся по притихшей трапезной.
— Друзья мои, — начал Ошо, обращаясь ко всем, кто внимал ему, затаив дыхание. — Прошлой ночью произошло событие, вследствие которого мы обязаны принять к исполнению задание, исключительное по своей значимости и природе. Один из наших клиентов ступил на Верхнюю Дорогу. Провидец утверждает, что произошло убийство. Ему открылось также и имя преступника, ответственного за сей акт.
Глава ордена помолчал, воспользовавшись паузой для того, чтобы внимательно вглядеться в некоторые лица — оценивая то ли степень их внимания, то ли некие другие качества, воспринять которые мог только он сам.
— Сегодня мы должны объявить вендетту священнику Манна. И не просто какому-то жрецу. Нет, жизнь, как всегда, не выбирает легкие пути. Сегодня мы объявляем вендетту Киркусу дул Дюбойсу, сыну Сашин дул Дюбойса, Святейшего Матриарха Манна.
Шорох голосов пронесся по трапезной. Нико украдкой взглянул на Эша, который сидел за одним столом с главой ордена. На лице его наставника не дрогнул ни один мускул — старик поднес к губам кубок с водой и сделал глоток.
— Мы много раз объявляли вендетту гражданам Империи, но никогда прежде человеку столь высокого положения. Делая сегодня такой шаг, мы сознаем, сколь опасным будет это предприятие для ордена. Киркус понимал, что жертва носит печать и, стало быть, находится под нашей защитой. Таким образом, Империя знает, что мы будем преследовать его. Не сомневаюсь, что они предпримут все возможное, чтобы остановить нас, включая и полное уничтожение ордена. Как-никак, Киркус — единственный ребенок самого Матриарха.
Первой их целью могут стать наши агенты в портах Мидереса, которым, как полагают власти Империи, известно местонахождение монастыря. Поскольку все наши контакты с клиентами осуществляются только через агентов, ничего другого маннианцы предпринять пока не могут. Я уже распорядился разослать почтовых птиц, чтобы предупредить агентов о возможной опасности.
Принимая во внимание последствия произошедшего для нас всех, я решил выступить перед вами здесь и сейчас, в месте, где мы собрались за нехитрой трапезой. Каждый должен осознать всю значимость сегодняшнего решения. Нот почему я не выбираю тех, кто осуществит вендетту. Мне нужны три добровольца.
После короткой паузы в центре трапезной встал и хлопнул в ладоши высокий мужчина. И почти сразу же со своих мест поднялись еще десять—двенадцать рошунов.
— Благодарю, — улыбнулся Ошо. — Итак, что тут у пас? Антон, пойдешь ты. Килос тоже. А еще... да, Басо, ты. Хорошо. Трое лучших. — Названные остались стоять, остальные вернулись на место. — Боюсь, отправиться придется уже сегодня. Важно не опоздать и успеть перехватить Киркуса дул Дюбойса до того, как он вернется в Кос. В любом случае нам следует поспешить, пока Империя не успела подготовиться к нашему воздаянию. А воздаяние последует, несмотря на всю очевидную угрозу нашему ордену.
Помните, смерть постигла невинную женщину. Жизнь у нее отнял названный мною молодой жрец. В кои-то веки — и мы все знаем, как редко такое случается, — справедливость нашего предприятия представляется безупречной. На этот раз мы охотимся не за патрицием, заставшим своего брата в постели со своей же женой, и не за женщиной, решившейся на крайнюю меру под давлением обстоятельств и в отсутствие альтернатив. Здесь нет полутонов, как это часто бывает. Это предприятие не из тех, за которые мы просим порой прощения в часы покоя и тишины.
Слушавшие Оша согласно закивали. Все, за одним-единственным, как заметил Нико, исключением. Бараха, сидевший рядом с Эшем, выглядел необычайно встревоженным и явно желал получить слово.
— Мы охотимся на настоящее, а не выдуманное чудовище и должны выполнить данный обет, чего бы это нам ни стоило. Истинно говорю вам, если мы, рошуны, значим что-то в этом мире, то сейчас самое время доказать это. Вот так.
Ошо наклонил голову.
— Все.

— Плохое дело, — признался глава ордена на следующее утро, опускаясь на мягкий стул в своем кабинете на самом верху монастырской башни. Говорил он, как всегда, когда они были вдвоем, на своем родном хоншю.
Эш, сидевший у окна в другом конце комнаты, промолчал.
— В этой вендетте против нас будет вся Империя, — продолжал Ошо. — Я молюсь за то, чтобы она не стала последней.
— Мы и раньше сталкивались с могущественными противниками, — мягко напомнил Эш.
— Да, сталкивались. И проигрывали.
На щеке у Эша дрогнула жилка.
— Возможно, тогда у нас не было выбора, — ответил он — Как нет его и сейчас. Что еще нам остается, как не выполнить взятый на себя обет и действовать в соответствии с Ча?
Занятное это слово, Ча. Для описания его на обиходном языке потребовалось бы много других слов, таких как центр», «недвижность», «чистое сердце».
— Ча?.. — По губам Ошо скользнула едва заметная ироничная улыбка. — Моя Ча, мой друг, представляется мне вполне ясной, когда я отрезаю сыра, пью чи или пускаю газы под теплым одеялом. Но когда я сижу и размышляю о вещах, которые повлияют на будущее самого монастыря, и многочисленных опасностях, угрожающих нам всем, моя Ча преисполняется неуверенностью. И вот тогда меня одолевают сомнения, а не сбился ли я с пути.
— Чепуха, — отрезал Эш. — Еще вчера вечером ты объяснял нам, почему мы должны исполнить свой долг, независимо от последствий, любой ценой. Ты принял решение. Какой еще уверенности тебе не хватает?
Ошо вздохнул и заговорил негромко, задумчиво, словно беседуя с самим собой.
— Да, я объяснил и принял решение, но все это время я спрашивал себя, не приведет ли мое решение к еще одной резне или, по крайней мере, еще одному изгнанию.
Эш увел взгляд к окну. Сегодня его давила усталость — после возвращения в монастырь голова болела сильнее прежнего, и сон не приносил облегчения. Ничего другого, впрочем, он и не ожидал. Тело его и раньше уступало болезням и недомоганиям лишь после того, как он, исполнив вендетту, возвращался в безопасное убежище.
Живя в монастыре, Эш всегда держался уединенно. Теперь же он еще больше сторонился людей. В хорошие дни, когда позволяло самочувствие, он уходил за монастырские стены — упражнялся или подолгу бродил подолгу по горам, избегая случайных встреч как с собратьями по ордену, так и со своим юным учеником. Но большую часть времени Эш все же проводил в своей келье — спал, когда удавалось, читал стихи далекой родины или просто медитировал. Братьям по ордену ни к чему знать о его болезни.
— Я прошу не такой уверенности, — стоял на своем Ошо. — Мне ведь довелось быть не только рошуном. Я водил в бой армии, помнишь? Я провел флот через штормовой океан. Однажды, мой дорогой Эш, я зарезал вражеского военачальника в случайной схватке, длившейся всего три секунды. Нет, не уверенности в своих решениях мне недостает сейчас или недоставало раньше. Боюсь, я утратил Чан, а потому и решения мои слабы.
Еще одно любопытное слово, Чан. У него тоже много значений: страсть, вера, любовь, надежда, искусство, слепая храбрость. В общем смысле Чан означал внешнее, воплощенное в действие проявление Ча.
— Я просто устал от этого, вот и все. Слишком долго оставался рошуном. Солдатом, генералом, но не больше того. Жизнь превратилась в существование, едва ли достойное даже вздоха. В подходящий момент я передам бразды Барахе. Он изощреннее в политических играх, пусть даже Ча его не совсем чиста.
— Будь Бараха во главе ордена, он уже вел бы переговоры с маннианцами и обсуждал сумму отступного за жизнь священника.
— Если так, то, может быть, Бараха мудр не по годам. И если бы все закончилось сохранением ордена, разве кто-то сказал бы, что он не прав?
Эш почувствовал, как бросилась в лицо кровь, но снова промолчал.
— В отличие от меня ты не был рошуном там, на нашей старой родине, — продолжал Ошо. — Ты даже не знаешь толком, как там было. Наши клиенты просто носили на груди медальоны, так, чтобы все видели, и, когда кого-то из них убивали, мы сами искали убийцу. А это ведь дело нелегкое, уж можешь мне поверить. Иногда случалось так, что мы расправлялись не с тем человеком. Еще чаще вообще не находили настоящего преступника. Да ведь и сейчас, здесь, в Мидересе, где у нас есть печати и привезенные с Небесных островов деревья мали, не каждая наша вендетта заканчивается успехом.
— Но мы всегда пытались. Именно это мы обещаем нашим клиентам.
— Обещаем, да, — согласился Ошо. — Но там, на родине, наши обещания всегда были конкретными. Сомневаюсь, что мы решились бы подвергнуть риску весь орден, как происходит сейчас.
Эш покачал головой:
— Может быть. Но здесь положение другое, и мы тоже другие. Орден всегда держался в стороне от политики и никогда не стремился к собственной выгоде. Мы лишь предлагаем справедливость тем, кто в ней нуждается. Если мы не готовы брать на себя риск, тогда все данные нами обещания — пустые слова, и мы сами ровным счетом ничего не значим, и все, ради чего мы жили, есть лишь обман и мошенничество.
Ошо задумался, но, похоже, не найдя в словах собеседника ничего такого, чему можно было бы возразить, промолчал.
— Вспомни, что ты сам всегда говорил, когда я сомневался в том или ном решении? — продолжал Эш.
— Я много чего говорил. В том числе и немало ерунды.
— Да, но что ты повторял чаще всего?
— А-а, — проворчал Ошо. — Улыбнись и бросай кости.
— Достойная позиция.
Генерал ордена шумно — но не раздраженно, а скорее с облегчением — вздохнул и еще глубже ушел в кресло. Взгляд его, казалось, привлекло что-то на резном столике. Может быть, игра солнечных лучей. Сам столик был изготовлен из дикого тика, которым обшивались корабли, тридцать лет назад перенесшие их сюда от берегов далекой родины.
Наблюдая за стариком, которого он знал едва ли не всю жизнь, Эш заметил, что тот, сам того не замечая, почесывает левую ногу. Говорить он ничего не стал и лишь улыбнулся про себя.
Исчерпав аргументы и достигнув, похоже, некоего согласия, оба погрузились в приятное молчание того рода, что может продолжаться часами без необходимости поддерживать разговор. Внизу, под полом, что-то звякнуло — то ли оброненное кем-то учебное оружие, то ли кухонная утварь. Скорее второе, подумал Эш, учитывая близость полуденной трапезы. Через открытое окно в комнату проникали ласкающие обоняние запахи свежеиспеченного киша и тушеных овощей.
Ошо зашевелился, глянул на руку, потирающую ногу, и усмехнулся:
— Двадцать лет вместо ноги деревяшка, а до сих пор ее чешу.
Эш не слышал. Голова разламывалась от тупой боли. Он потер ладонью лоб.
— Ты как, дружище? Все хорошо?
Ответа не последовало, и Ошо, поправив протез, поднялся и, прихрамывая, прошел через комнату к окну.
— Да, — ответил с опозданием Эш, но голос дрогнул, и он, пытаясь выдавить боль, сжал пальцами виски.
— Опять голова? — спросил Ошо, положив руку на плечо друга.
— Да.
— И с каждым разом все хуже?
Эш просунул руку под рясу, вытащил кожаный кисет и, развязав дрожащими пальцами шнурок, достал сушеный лист дульче.
— Иногда я совсем ничего не вижу. — Он положил лист в рот, к щеке.
Ошо потрепал его по плечу, что было весьма необычно — генерал ордена редко позволял себе утешительные жесты.
Эш достал и положил в рот второй лист.
— Я могу что-то сделать для тебя? Может быть, Ченг?
— Нет, мастер. Он мне не поможет.
— Перестань называть меня мастером. Ты уже давно не мой ученик.
Боль немного отступила. Эш нашел в себе силы улыбнуться, но отвел взгляд, заметив, как вдруг потемнели и повлажнели глаза его старого наставника.
— Просто мы стареем быстрее, чем думаем, — сказал он, пытаясь увести разговор от невеселой темы.
— Нет. — Ошо устало вернулся на место. — Это ты стареешь быстрее, чем думаешь. Я-то давно понимаю, что дряхл и немощен. Вот и подумываю уйти на покой, сохранив хотя бы видимость достоинства.
— Я думаю о том же, — признался Эш.
Устроившись на стуле, старый генерал пристально посмотрел на него из-под полуопущенных век.
— Когда у тебя появился ученик, я решил, что ты так и сделаешь. Почему же передумал?
— Не передумал. Несколько месяцев назад у меня был с тобой разговор. Мысленный.
— Это когда ты был во льдах?
Эш кивнул.
— Если так, то, может быть, не только у тебя со мной. Примерно в то же время мне приснился довольно странный сон. Помню, я даже замерз. Ты тогда не верил, что сможешь вернуться.
— Не верил. Но ты предложил сделку. Пообещал, что я доберусь до дому живым, если приму твое условие. Я согласился.
— Понятно. И в чем же суть сделки?
— Ты не отстранишь меня от работы, если я возьму ученика.
— Вон оно что, — хмыкнул Ошо. — Тогда понятно. Да, сделка честная, и я свое слово сдержу.
— Хорошо.
— А скажи-ка, как ты его выбрал?
Эш замялся, не зная, что ответить. Память вернула его в Бар-Хос, в душную комнату, где он дремал, пережидая самое жаркое время, когда забравшийся туда паренек попытался стащить его кошелек.
Ему снился тогда дом: небольшая деревушка Аса, уют но расположившаяся среди гор, над уходящими вниз рисовыми террасами и засеянным овсом полем, растянувшимся до бескрайнего синего моря.
Была там и его молодая жена, Бутаи. Она стояла у порога их скромного домика, с полной корзиной полевых трав. Обладая чудесным даром обращать цветы в тонкие, едва уловимые запахи, Бутаи частенько удивляла его новыми ароматами. Их сын, мальчишка четырнадцати лет, колол дрова — с легкостью и уверенностью, достигаемой лишь немалой практикой.
Эш помахал им, но они его не видели — смеялись над чем-то, что сказал сын. В такие моменты Бутаи становилась похожей на девчонку.
А потом он вдруг очнулся в незнакомой комнате, в незнакомом городе, в незнакомой стране и в какой-то незнакомой жизни, которая никак не могла быть его собственной... с влажными от горя глазами и ощущением потери внутри, таким острым, таким свежим, словно это произошло только вчера. Накатившая боль почти ослепила. Он попытался позвать кого-то, кто был рядом, приняв его на мгновение за своего сына, но зная — на каком-то другом уровне, — что это не сын и сыном быть не может... никогда. И в тот же миг пришло чувство одиночества, настолько всепоглощающее, что он не мог даже пошевелиться. «Я умру в одиночестве, — подумал он. — Умру вот так, слепым, и никого не будет рядом».
— Похоже, — услышал он собственный голос, — не я выбрал его, а он меня.
Если Ошо и не принял такое объяснение, то, по крайней мере, выражать несогласие не стал.
— А для чего? Об этом ты задумывался?
— Не знаю. Наверное, в каком-то смысле мы оба нуждались друг в друге.
Ошо понимающе кивнул, но мысли свои, если таковые и возникли, оставил при себе и заговорил о другом:
— Значит, о том, чтобы принять от меня бразды, ты не думал? Вообще-то я на это и рассчитывал, когда упомянул Бараху.
Смотреть в глаза старому наставнику Эш уже не мог.
— А какой смысл? Болезнь наступает, и срок мой, похоже, недолог. Ты знаешь, как было с моим отцом и с его отцом. Они оба ослепли, а дальше все пошло быстро к концу.
Ошо уже не улыбался.
— Этого я и боялся. — Он тяжело вздохнул. — Хотя и надеялся на лучшее. Мне очень жаль, Эш. Ты — настоящий друг, а таких осталось мало.
Во дворе запела лазурная птичка. Смущенный нетипичным для старого генерала проявлением эмоций, Эш отвернулся к окну.
В молодости Ошо никогда не был таким откровенным и ничего подобного себе бы не позволил — тот Ошо, каким он знал его на родине, был воспитан рошуном и выдержал испытание, из которого лишь немногие выходили живыми. Тот Ошо ушел из прежнего ордена, когда они встали на сторону богатых и всемогущих. Тот Ошо стал солдатом, дрался у Хакка и Агаса и даже выжил, чтобы с честью сражаться потом в долгой войне против богатых и всемогущих. Тот Ошо снискал себе славу и возглавил обреченную уже Народную армию. Представить себе, чтобы генерал так открыто печалился из-за судьбы товарища, было невозможно. Тем более потом, когда он увел их в ссылку, единственный генерал, сумевший вытащить своих людей из гибельной западни, в которой окончательно погибла Народная Революция.
В те дни Ошо был другим. Сухощавым, сильным, твердым. Только его крепкая рука и удержала их вместе во время долгого перехода в Мидерес, когда многие — да что там, большинство, — включая убитого горем Эша, желали только смерти — после поражения и потери любимых и близких. Когда же они добрались наконец до Мидереса и другие беженцы ушли служить наемниками, именно Ошо предложил и проложил иной, куда более рискованный путь. Путь рошанов.
И вот — иссохший старик на рассохшемся стуле, скрипящем при каждом неловком движении неуклюжего тела. Старик, увидевший конец и позволивший себе открыть сердце, чтобы излить сочувствие и сожаление.
Из окна высокой башни Эш видел рощицу деревьев мали в центре двора. На ветке одного из них и сидела певчая лазурная птичка, небесно-голубой хохолок которой ясно выделялся на фоне бронзовых листьев.
— Кого печалит уход, того печалит жизнь, — усмехнулся Эш.
— Знаю. — Генерал качнул головой.
Какое-то время они молча сидели в потоке солнечного света, в неторопливом кружении пылинок, два ветерана, слушающие короткую, бодрую песенку летней птахи. Призывает друга, подумал Эш. А тот уже не слышит.
— Мне бы только хотелось... — пробормотал наконец Ошо, но голос его дрогнул, и невысказанные слова как будто повисли в воздухе.
— Увидеть еще раз Алмазные горы, — закончил за него Эш цитатой из старинной поэмы. — И к милым прижаться губам.
— Да.
— Знаю, дружище.

Глава 13 
СЕРЕЗЕ

С объявлением вендетты и отъездом трех рошунов жизнь в монастыре перешла в другое русло и будто обрела вдруг новый смысл, отсутствие которого замедляло ее прежнее течение. Даже братья постарше, предпочитавшие проводить больше времени на своих крохотных наделах, вытащили, образно выражаясь, заржавевшие клинки. Разговоры велись серьезным тоном, а смех звучал все реже.
Не затронули новые настроения разве что учеников. Большинство их просто не сознавали всей серьезности ситуации; к тому же при напряженном графике сил и времени хватало только на повседневные заботы.

Нико никогда не отличался умением заводить друзей; в этом смысле мало что изменилось и на новом месте, уединенном, отрезанном от мира. Постоянное нахождение в компании сверстников нередко утомляло его до такой степени, что он просто уходил в себя. Кто-то принимал такую отчужденность за надменность.
В прошлом замкнутость и молчаливость частенько приносили ему всевозможные проблемы, но здесь они же сработали в противоположном направлении. Другие ученики отнеслись к нему с симпатией и общались легко, на равных. Вместе с тем они чувствовали в новичке отстраненность и, узнав его получше, принимали ее не за высокомерие и заносчивость, а просто за желание быть одному. Уважая это желание, они нередко лишали Нико тех мгновений проявления подлинного товарищества, что объединяли и скрепляли всю группу. Порой доходило до того, что он, даже и жаждая их компании, не находил сил или возможностей, чтобы перебросить мостик через трещину, отделившую его от остальных.
Вот почему он так удивился, открыв в один прекрасный день, что в подобном положении оказался и еще один ученик, причем не кто иной, как Алеас.
Алеас нравился всем, но он был учеником Барахи, которого все же и презирали. Другой причиной было поведение самого Алеаса, от природы скромного и при этом обладающего блестящими способностями. Его сверстников это смущало. Сочетание несомненного таланта и скромности наводило на мысль, что Алеас в каком-то отношении выше их, а они, следовательно, ниже. На таких отношениях настоящую дружбу построить трудно.
Сходное во многом положение обоих как чужаков — пусть и не в полном смысле слова — неизбежно влекло Алеаса и Нико друг к другу. Но объединяло их не только это. Иногда они смеялись над чем-то, что казалось смешным лишь им двоим. Иногда один поддерживал другого в горячем споре. И часто они становились парой во время занятий, когда других вариантов просто не оставалось. И все же дистанция между ними сохранялась — Нико немного смущала и отпугивала уверенность выходца из Империи, тогда как Алеаса сдерживало нежелание Барахи видеть их вместе.
Монастырская жизнь оказалась совсем не такой, какой виделась Нико раньше, хотя, надо заметить, ясного представления о ней у него никогда и не было. Впрочем, какие бы смутные картины загадочного места, где людей учат убивать, ни рождало воображение, они не имели ничего общего с действительностью.
Каждый день он рубил воздух на учебной площадке, колол и душил набитую соломой куклу, скрывался от воображаемых врагов и осыпал стрелами далекие мишени. Стараясь делать все наилучшим образом, поддерживать репутацию, справляться с повседневными трудностями, юноша редко задумывался о том, как эти действия соотносятся с реальной жизнью и куда ведет путь, на который он ступил. А между тем его учили переходить некий порог — бездумно и не колеблясь. Учили с тем, чтобы однажды, когда потребуется, он смог хладнокровно убить человека.
Пока же, впрочем, день этот был еще далек. Ежедневная практика понемногу избавляла от ненужной впечатлительности, а постоянное напряжение сил отвлекало от размышлений о том, к чему это все ведет. По прошествии некоторого времени Нико вообще перестал об этом думать.
Были в новой жизни и приятные неожиданности. В какой-то момент Нико поймал себя на том, что с нетерпением ожидает сеанса медитации. Сеансы эти проходили по два раза в день, и каждый длился целый час. Некоторым они давались нелегко — главным образом тем, кто придерживался отличных от даосизма религиозных взглядов. Этого Нико понять не мог — в конце концов, от ученика требовалось лишь следование определенной практике.
Сам он истовым верующим себя не считал и всегда с трудом переносил ритуалы, исполняемые невнятно бубнящими что-то монахами в их задымленном храме, куда время от времени затаскивала его мать. И вот теперь его по-настоящему увлекали эти сеансы, проводившиеся либо в тихом зале с полированными деревянными полами и степами, либо, если благоприятствовала погода, во дворе. Религиозного содержания в этих сеансах было мало, поскольку и сами рошуны вопросами доктрины себя не утруждали. Опустившись на колени, положив руки на колени, они полностью сосредотачивались на дыхании и оставались в таком положении до удара колокола, обозначавшего истечение часа.
Со временем, научившись расслабляться и при этом сохранять концентрацию, Нико понял, что цель — полная неподвижность — вполне достижима. После сеансов он чувствовал себя посвежевшим и более собранным, заметно улучшалась и координация.
Прошло несколько недель, прежде чем Нико вспомнил, что так и не написал письмо домой. Ему даже стало не по себе от той легкости, с которой он забыл мать. В письме он сообщил, что здоров, а к сообщению приложил подробное описание обычного дня своей новой жизни, опустив при этом детали, которые могли бы вызвать у матери беспокойные мысли.
Помочь с отправкой взялся старый друг Эша по имени Кош, организовавший доставку письма в порт Чим, куда рошуны ездили за провизией. Оттуда оно ушло к одному контрабандисту, промышлявшему торговлей со Свободными портами в обход установленной маннианцами блокады. Нико надеялся, что когда-нибудь послание дойдет до адресата. Выполнив сыновний долг, Нико благополучно забыл о матери.
В День Глупца все получали выходной и могли заниматься чем угодно. Остальные ученики сбивались в группки по двое-трое, Нико же, предоставив им веселиться в меру возможностей, отправлялся на прогулку в горы, где проводил время, любуясь их величием. Такие дни превращались в подлинные праздники, напоминавшие отчасти ту счастливую пору, когда он вот так же беззаботно бродил по холмах в окрестностях их дома в компании верного Буна.
Рутина новой жизни накладывала свой отпечаток. Какое-то время Нико не оглядывался назад и не смотрел вперед.

Однажды утром, после завтрака, Нико увидел идущую через двор девушку и замер в изумлении, уронив ведро с водой. Сердце его заколотилось. Но не потому лишь только, что в монастыре появилась женщина. И не внешность ее была тому причиной — простая черная ряса да длинные прямые волосы, обрамлявшие умытое солнцем лицо с резкими чертами и большими глазами. Пожалуй, именно ее походка, свободная и уверенная, выдающая плавную грацию скрытого тканью тела, привлекла взгляд, столь долго лишенный возможности любоваться такого рода зрелищем. Забыв про ведро, Нико бросился за ней к двери в северное крыло, придумывая на ходу удобный предлог, который оправдал бы его появление там и позволил выяснить, кто такая эта незнакомка.
Проскочив в дверь, он торопливо огляделся. Девушка пропала. А может, ее и не было вовсе? Может, это все игра воображения?

В последующие дни Нико видел ее еще несколько раз. Но только мельком, когда занимался на площадке или спешил туда и не мог позволить себе задержаться. Раздраженный и сердитый, он все чаще ловил себя на том, что рыщет взглядом по сторонам, выискивая запавшую н память фигуру.
Не выдержав, он однажды за ужином обратился к Алеасу:
— Кто она?
— Кто? — переспросил Алеас, выдав себя тоном притворной невинности.
— Ты прекрасно знаешь кто. Та девушка, которую я постоянно здесь вижу.
— Она не просто та девушка, — осклабился приятель. — Она — дочь моего мастера, и тебе бы лучше не пялиться на нее и вообще держаться подальше. Мой мастер очень ревнив.
— Дочь Барахи? — Нико не верил своим ушам.
— Твое отношение к человеку никак не влияет на его способность иметь детей.
— Как ее зовут?
— Серезе.
— Мерсианское имя.
— Верно, — кивнул Алеас. — Ее мать была мерсианкой. Знаешь, ты задаешь так много вопросов. С чего бы это?
— Каких еще вопросов? — Нико отвернулся, но тут же, не удержавшись, спросил: — А она надолго здесь?
Приятель вздохнул:
— Ну ты хитрец. Рискую показаться занудой, но все же повторю. Она — дочь Барахи. Сюда приезжает на несколько недель повидать отца. Потом возвращается в Кос. Серезе работает там. На нас. Если с Серезе здесь что-то случится, если кто-то станет досаждать ей, приставать к ней — то есть заговорит, посмотрит или подумает о ней, балуясь с собой под одеялом, — мой мастер насадит на нож твои яйца. Можешь не сомневаться. Ты только глянь на него — он же и сейчас за нами наблюдает. И еще выговорит мне только за то, что я просто разговариваю с тобой.
Нико поспешил отвернуться — предупреждение Алеаса не было пустой болтовней.
Приятель занялся похлебкой, а Нико осторожно прошел взглядом по трапезной. Увы, девушки не было.

На следующее утро их дорожки наконец-то сошлись, и он мгновенно понял: сама судьба предопределила эту встречу. Нико твердо верил в такого рода вещи.
Был День Глупца и, следовательно, выходной, а потому Нико отправился в прачечную — постирать одежду, а потом, по обыкновению, прогуляться в горы.
И вот там-то, в заполненном паром помещении, напоминающем пещеру, Серезе выкручивала постиранное белье. Нико остановился у порога. Что же делать, войти или уйти?
— Привет, — небрежно бросила она, оглянувшись через плечо.
Это все решило. Он закрыл за собой дверь, прошел к висевшему над огнем железному котлу с кипящей водой, бросил на пол узелок с одеждой и только потом кивнул ей и улыбнулся.
Серезе положила тунику в корзину с бельем. Рукава ее рясы были закатаны, черные волосы убраны назад, лицо разрумянилось от жары. Наблюдая за ней, Нико решил, что она примерно одних с ним лет.
— Что? — спросила она с улыбкой, перехватив его пристальный взгляд.
Он покачал головой:
— Ничего. Меня зовут Нико. Я ученик мастера Эша.
В лице ее что-то дрогнуло; наверное, девушка лишь теперь поняла, с кем имеет дело. Взгляд ее темных глаз задержался на нем. И взгляд этот был из разряда тех, что всегда смущали его, вгоняли в краску и обращали в дрожащего дурачка.
Нико торопливо закрыл рот, боясь, что оттуда вылетит что-нибудь невразумительное или глупое, а может быть, что еще хуже, невразумительно-глупое.
— А я — Серезе. — Голос у нее был глубокий, с легкой хрипотцой, и от звука этого голоса в нем что-то встрепенулось и зазвенело.
— Знаю, — сказал он и тут же пожалел об этом.
Похоже, ей это понравилось — то, что он знает ее имя,
или его внезапное смущение.
— Ты, должно быть, мерсианка, — поспешно добавил Нико, пытаясь взять себя в руки и восстановить самообладание. — Серезе. На старомерсианском это означает «острая».
— А мне знаком твой акцент.
— Я из Бар-Хоса.
— А-а...
Снаружи долетел звон колокола.
— Что ж, это все твое. — Она махнула рукой в сторону котла и положила в корзину последнее белье.
— Подожди, — выпалил он, прежде чем в голове тревожно зазвучало предупреждение Алеаса. Сердце заколотилось от одной мысли о том, чтобы пригласить ее с собой на прогулку. Нико представил, как они идут вместе gо долине, смеются, разговаривают, все лучше узнавая друг друга. — Сегодня у меня выходной. Я собираюсь в горы, когда закончу здесь. Не хочешь составить компанию?
Пусть и ненадолго, она все же задумалась. Но потом покачала головой:
— Боюсь, не получится. Отец будет ждать.
— А-а-а, — протянул Нико, огорченный, но не убитый.
— Может быть, в другой раз. — Девушка наклонилась за корзиной, а он не мог оторвать глаз от проступивших под рясой форм.
— Я помогу.
— Не надо, я справлюсь.
Сделав вид, что не услышал, Нико подхватил корзину, оказавшуюся тяжелее, чем могло показаться, и выпрямился.
Она вышла в коридор вслед за ним. Оба остановились — разгоряченные, с блестящими от пота лицами и влажными, слипшимися в крысиные хвостики волосами — и одновременно повернулись друг к другу. Его сердце продолжало свой бешеный забег.
Хотя бы дотронуться... 
— Серезе?
Дверь во двор отворилась, и проем заполнила фигура Барахи.
Девушка закатила глаза.
— Прощай, — прошептала она и смущенно улыбнулась.
Мрачный взгляд, которым Бараха наградил Нико, не обещал ничего хорошего.
Уже выходя во двор, Серезе оглянулась.

День тянулся невыносимо долго. Ученики, как обычно, потели на занятиях по кали. Кроме них, на площадке собралось немало рошунов, доводивших до совершенства боевые навыки, так что свободного места почти не оставалось. В выходящем во двор окне башни маячила фигура Ошо.
Отодвинутые в угол, ученики отрабатывали удары и простейшие комбинации под строгим присмотром Барахи.
Последний пребывал в обычном для себя настроении, раздавая обычную порцию оплеух тем, кто, по его мнению, не демонстрировал требуемой живости. Досталось и Алеасу — Бараха наорал на своего подопечного за то, что тот якобы невнимательно его слушал. Ничего из ряда вон выходящего в этом не было, Алеасу нередко доставалось больше, чем другим, но и Нико, и остальные переживали за товарища. Все знали, что Алеас лучший и такого обращения не заслуживает.
Бараха еще не завершил тираду, когда все вокруг внезапно притихли. Прервав себя, он сердито огляделся, отыскивая причину столь необычного явления.
К площадке, решительно пересекая двор, направлялся Эш. Судя по тому, что в руке старик держал меч в ножнах, в этот день он предпочел тренировку с братьями по ордену своим обычным утренним упражнениям.
Заминка продолжалась недолго, рошуны вернулись к прерванным занятиям, а вот ученикам сосредоточенности недоставало. Многие то и дело поглядывали исподтишка на старика в черной рясе, чей обнаженный клинок летал так быстро, что глаз просто не успевал за ним. В конце концов Барахе, настроение которого с появлением старика только ухудшилось, пришлось для восстановления порядка отвесить несколько подзатыльников.
Через какое-то время он объявил перерыв и громко, чтобы слышали все находившиеся рядом, обратился к Эшу:
— Вижу, старик сегодня решил поиграть с остальными.
Эш коротко взглянул на него и, не ответив, продолжил упражнение. Он и в дальнейшем игнорировал здоровяка алхаза, и Нико видел, что столь очевидное невнимание к его персоне сильно задевает гордеца.
Несколько учеников, окружив Нико, попросили рассказать, каков его мастер в настоящем деле. Выдержав необходимую для установления полной тишины паузу, он громким шепотом объявил:
— Он как глаз бури.
Все понимающе закивали, каждый по-своему интерпретируя сказанное. И только Алеас усмехнулся.

На следующее утро Нико снова столкнулся с Барахой по пути на стрельбище. Алхаз только что вышел из арсенала и, увидев идущего ему навстречу юношу, остановился как вкопанный.
— Ты! — рявкнул он.
— Я?
— Да, ты. Иди за мной.
— Мне нужно на занятия. Я не хочу опоздать.
— Иди за мной! — повысил голос Бараха.
Делать было нечего, и Нико, сглотнув, последовал за алхазом, который уже свернул в длинный коридор. Можно было, конечно, нырнуть в первую попавшуюся дверь и просто-напросто сбежать, но это выглядело бы по-детски глупо.
Они прошли через кухню, жаркую, душную, заполненную влажным паром. Два работавших там повара спорили из-за пустой сковородки и почти не обратили на них внимания. У дальней стены Бараха остановился и, наклонившись, открыл люк в полу и спустился в темень.
Глянув вниз, Нико увидел каменные ступеньки и исчезающую фигуру Барахи. Интересно, что задумал этот громила? Впрочем, ответ он уже знал.
«Мой мастер очень ревнив».
— Спускайся, — прогремел из мрака Бараха, и Нико, словно во сне, сделал шаг вниз.
Помещение, куда привел его алхаз, оказалось кладовой, холодной, темной, обложенной камнем. Свет сюда поступал только через люк в потолке. В полумраке Нико разглядел непонятные формы, свисающие с закрепленных на деревянном потолке крючьев: копченые и засоленные окорока диких животных, мешки с мукой, специями и сушеными овощами. Справа от него что-то качнулось. Какая-то птица, ощипанная и выпотрошенная.
Он остановил ее ладонью. Прикосновение было неприятное, пальцы коснулись чего-то холодного и жирного.
Впереди кто-то зашевелился. Бараха оскалил белые зубы.
«Я не сделал ничего плохого, — напомнил себе Нико. — Мы всего лишь перекинулись парой слов».
Легче не стало. По лбу потек пот.
— Сюда, парень.
Нико нервно сглотнул. «Эх, мне бы кинжал», — подумал он, прекрасно понимая, сколь нелепа эта мысль.
Тишина давила, словно в склепе. Бараха стоял прислонившись к чему-то спиной и сложив на груди руки. Подойдя ближе, Нико увидел за ним выступ каменного колодца, прикрытого ржавой железной решеткой. Где-то далеко журчала бегущая вода.
Нe говоря ни слова, Бараха повернулся, положил руки на решетку и, засопев от напряжения, оторвал ее от каменного основания.
Нико уставился в глубокую чернь, где шумел невидимый, но пугающий поток. Поднимающийся вверх по каменным стенкам холодок тронул его лицо. Подземная река. Под самым монастырем.
Он невольно отшатнулся.
— Что вам надо от меня?
Бараха наклонился и поднял что-то с пола. Ведро. Обросшее зеленым мхом. Привязанное к сгнившей веревке. Другой конец веревки был привязан к железной решетке.
Алхаз опустил ведро в колодец.
— Моя дочь, похоже, потеряла что-то вчера, — объяснил он. — Хочу, чтобы ты спустился и поискал.
— Я спускаться не стану. — Нико отступил еще на шаг от колодца.
Веревка в руке Барахи дернулась — ведро, вероятно, подхватил поток. Он сжал ее крепче. Ведро прыгало по камням, и поток уже не шумел, а грохотал, наткнувшись на препятствие.
— Станешь, — уверил его алхаз. — По-хорошему или по-плохому, но ты спустишься.
Сбитый с толку, Нико растерянно смотрел на Бараху, лицо которого скрывала тень. Нет, он конечно же шутит. Конечно...
«Если Бараха хотел меня напугать, у него это получилось!»
Нико хотел бежать, но ноги приросли к каменному полу. Алхаз шагнул к нему, держа веревку в протянутой руке.
Юноша открыл рот — позвать на помощь, заверить Бараху в своей невиновности, — но тяжелая рука опустилась на плечо. Железные пальцы скрутили ворот рясы. Грубая ткань сдавила горло. Легко, даже не напрягаясь, алхаз потащил Нико к колодцу.
— Отпустите меня! — прохрипел Нико и, напрягшись, попытался вырваться. — Нет! — Перед ним уже открылось черное жерло колодца. Он выбросил руку с выставленными пальцами, целя Барахе в глаза. Тот отвернулся, но все же пригнул Нико к колодцу. Юноша раскинул руки, но не смог ухватиться за покрытые слизью края.
И тут, в самый последний момент, Бараха ослабил хватку, и Нико, собрав силы, рванулся в сторону и отскочил от своего мучителя на пару шагов. Алхаз усмехнулся.
— Ублюдок, — прошипел Нико, торопливо отступая и сметая на ходу болтающиеся на крюках препятствия.
Уже возле ступенек ему в спину ударил язвительный смех Барахи.
Нико не останавливался, пока не выбрался на свежий воздух. Щурясь от слепящего солнца и отдуваясь, он проклинал себя за глупость.
Позднее он узнал, что Серезе в тот же самый день отослали из монастыря в город.

Глава 14 
БОЖЕСТВЕННЫЕ ЗАВЕРЕНИЯ

Совещание проходило в замкнутой, без окон, приемной дворцового комплекса, известного как Шай Мади. Мать выступала перед собравшимися священниками, и Киркус внимательно наблюдал за ней.
Два года на посту Святейшего Матриарха Империи не прошли даром, и бремя власти уже сказывалось на ней. Не помогало даже дорогущее Королевское Молоко, которое она пила каждое утро. Прочертившие лоб морщины могли быть лишь следствием постоянных беспокойств и тревог, хотя сегодня мать и предпочитала улыбаться как можно чаще.
Именно их, видимые признаки старения, Киркус и заметил прежде всего после возвращения из долгого путешествия, когда впервые за несколько месяцев увидел мать. Именно о них он и сказал ей первым делом. Она лишь рассмеялась и нежно поцеловала его в лоб.
Если бы не свисавшие с мочек ушей тончайшие золотые цепочки и не выбритая до блеска голова, мать вполне могла бы сойти за хозяйку какого-нибудь городского борделя в разгар ночного веселья. Лицо ее раскраснелось от жара тесно сбившихся человеческих тел и многочисленных газовых фонарей, расставленных в закопченных нишах вдоль стен, и недостатка свежего воздуха, поступавшего из залитого солнцем портала у нее за спиной. Сходства с хозяйкой борделя добавляла и поза — выставленное бедро, лежащая ниже талии рука, гордо задранный подбородок и тяжелые груди, туго обтянутые белой тканью сутаны.
Соблазнительная, но опасная — такая мысль первой приходила в голову увидевшего ее мужчины. Глядя на мать, Киркус мог представить вкусы отца, по крайней мере его предпочтения в выборе партнерши для постельных утех. Никаких других свидетельств, на основании которых он мог бы судить о родителе, не сохранилось.
Толпившиеся в комнате жрецы, мужчины и женщины, негромко переговаривались, и лишь те, что стояли в непосредственной близости от Святейшего Матриарха, почтительно ее слушали. Но и эти последние, когда подходила их очередь, говорили свободно, с непосредственностью, характерной для Высшего Жречества Коса, что так удивило Киркуса, когда он впервые посетил двор предыдущего правителя, Патриарха Нигилиса. Киркус ожидал большей помпезности и церемонности, чего-то в духе официальных государственных ритуалов.
Высшие священники Коса вели себя скорее как группа давних товарищей, вовлеченных в грандиозный и невероятно амбициозный заговор, целью которого было руководство всем известным миром, и никак не меньше. Почтение, выказываемое ими нынешнему Святейшему Матриарху, объяснялось не только уважением к положению, которого она достигла едва ли не в одночасье, поднявшись к руководству Манном из безвестности, но и благоговейным трепетом перед ее готовностью подавить любое проявление неверности, что подтверждалось фактом смерти немалого числа их бывших коллег.
Суровым напоминанием близкой угрозы служило присутствие двух здоровенных телохранителей, глаза которых прятались за дымчатыми стеклами круглых очков, так что проследить за направлением их взглядов не представлялось возможным. На руках у них были перчатки с отравленными когтями.
И мать, и других Киркус слушал невнимательно. Нынешнее собрание не было официальным: представители высшей касты пришли в Шай Мади прежде всего пообщаться, а заодно и развлечься. Тем не менее все эти люди занимали важное положение, а значит, не могли не продолжать придворные игры.
Не удостаивая столь мелкие проблемы своим вниманием, Киркус с удовольствием вгрызался в нежную плоть пармадио, вздрагивая от острого, как укол иглы, наркотического наслаждения каждый раз, когда под зубами хрустело горьковатое зернышко. Время от времени он оглядывал приемную, присматривался к гостям, вдыхавшим дурманящие пары над дымящимися чашами или поглощавшим прохладительные напитки большой крепости. Но каким бы маршрутом ни шел его взгляд, он каждый раз останавливался на больших двойных дверях в дальнем конце комнаты.
Лара так и не появилась. Ее последний любовник, генерал Романо, прибыл один и теперь обсуждал что-то в углу с генералом Алеро. В какой-то момент молодой генерал, словно почувствовав что-то, повернул голову и посмотрел на Киркуса.
Соперники обменялись полными ненависти взглядами.
Романо был племянником последнего Патриарха и считался самым ярким представителем одного из старейших и влиятельнейших семейств ордена. Молодой Романо был главным претендентом на должность, занимаемую сейчас Сашин, но все понимали, что ему придется подождать до конца ее правления, а к тому времени о своих притязаниях на пост Патриарха сможет заявить и Киркус. Другими словами, выбирая нового любовника, Лара не могла найти человека, столь же твердо настроенного против Киркуса.
Оставаясь в дальнем углу, генерал медленно наклонил голову в направлении Киркуса, который ответил на приветствие таким же сдержанным жестом.
Если бы Лара собиралась прийти, то пришла бы с Романо, размышлял Киркус. И раз ее нет, значит, она по-прежнему его избегает. Его последний публичный срыв в верхних банях Храма Шепотов, случившийся на следующий после возвращения день, поставил в неприятное положение обоих.
Он надеялся, что при встрече с Ларой сможет держаться спокойно и с достоинством, подобающим зрелому мужчине. Этого статуса, как ему представлялось, он достиг за время многомесячного путешествия. Но получилось иначе. Стоило увидеть Лару — она прошла мимо, даже не взглянув в его сторону, — как внутри словно что-то взорвалось, и в следующее мгновение он уже орал ей в спину дрожащим от гнева и ярости голосом, выплевывал обрывки слов, смысл которых не мог понять и сам.
— Скоро мне потребуется ваше согласие, Матриарх, — говорила жрица Сулл, обращаясь к его матери. — До годовщины Аугере эль Манн остается чуть более месяца.
Киркус болезненно сглотнул подступивший к горлу комок и, переведя взгляд на закрытые двери в конце комнаты, прислушался к разговору.
Опустив голову, жрица Сулл демонстрировала подобающую положению лояльность и смирение, хотя Киркус и подозревал ее в противоположном.
— Мне нужно знать, устраивают ли вас планы празднования. Как-никак, в этом году мы отмечаем пятидесятую годовщину маннианского правления. Возможно, у вас есть какие-то свои предложения.
— Нет-нет. — Его мать махнула левой рукой, подтягивая правой полу сутаны на выставленном бедре. — Всеми этими вопросами я предоставляю заниматься вам. Поверьте, мне сейчас и других забот хватает.
— Да. — Сулл склонила голову чуточку ниже. — Я, кажется, даже слышала кое-что об этом. Мокаби предлагает еще один план вторжения в Свободные порты. Старому вояке и на покое нет покою.
— Как всегда, ваши уши слышат лишь отголоски, принесенные на крыльях скуки. — В нетерпеливом тоне матери прозвучала та усталость, которую Киркус так часто замечал в последние дни.
— И все-таки... — начала Сулл и умолкла на полуслове.
— Хорошо, что вы с мамой лучшие подруги, — рассмеялся Киркус. — Кто бы еще стал слушать, как вы здесь собачитесь.
Сулл улыбнулась, хотя ее улыбку можно было принять за гримасу.
— Мать произвела тебя на свет, щенок. Мог бы выказывать побольше уважения.
В ответ он лишь похрустел зернышками, оставив при себе слова, которые мог сказать.
В каком-то смысле Сулл относилась к нему как тетушка, по-матерински, если, конечно, такое понятие применимо к ордену, где отношения основаны на верности и необходимости, а не на любви и доброте.
Мальчишкой Киркус жил в Храме Шепотов, в обширных апартаментах матери и бабушки — одна была последней гламмари, или избранной супругой, Патриарха Анслана, другая доверенным советником по вопросам веры. Сулл чаще посещала их там, нередко в сопровождении дочери Лары. Летними вечерами Сулл занимала женщин историями из далекого прошлого, а Киркус с Ларой сидели на балконе, где стояли клетки с пищащими и царапающимися зверьками, которых он собирал на протяжении нескольких лет. И внизу — город Кос, укрытый, словно саваном, меркнущим вечерним светом.
Город-остров лежал перед ними как на ладони: естественный выступ на восточном берегу, диагонально уходящий в море; четыре насыпных выступа на северном, похожие на растопыренные пальцы; все вместе составляющие так называемые Пять Городов, каждый из которых жался к самому краю воды. Ребенком Киркус представлял остров как огромную, повернутую к солнцу ладонь, мизинец которой был землей сторонников Манна. Оттуда, с балкона Храма, расположенного в самом сердце города, он мог часами, не уставая, изучать этот пейзаж.
В те долгие теплые вечера Сулл вела свои рассказы хрипловатым шепотом, как будто слова были драгоценностями, требовавшими особенно бережного отношения. Она вспоминала то время голода и мора, время Большого Испытания, когда ее мать и бабушка, еще молодые женщины, работали втайне на культ; обе отчаянные, дерзкие, необузданные в желаниях и страстях; обе вступившие в орден из-за любовника, которого честно и мирно делили меж собой.
Обе участвовали потом и в событиях Долгой Ночи, последовавших непосредственно за пожаром, уничтожившим весь город. Вместе они убили одного из высших чиновников, жившего в роскошном особняке, когда город лежал в руинах, а люди умирали от голода. Обе были свидетельницами безумной казни девочки-королевы и даже сыграли в этом представлении свою, небольшую роль. Обе стояли потом, коленопреклоненные, у ног самого Первосвященника Нигилиса на церемонии провозглашения его первым Святейшим Патриархом Манна.
Обо всем этом и многом другом Сулл рассказывала ему и Ларе, а также и другим, гордясь, как казалось тогда Киркусу, близостью их семей, их общим восхождением к власти. Лишь позже, повзрослев, он узнал, что у каждой из этих историй есть и другая сторона. Так, бабушка, прикованная к постели после очередного очищения, поведала однажды о том, как ее подругу, мать Сулл, убили за отступление от учения Манна.
Последний раз Киркус видел Сулл больше года назад. Теперь, наблюдая за ней вблизи, он спрашивал себя, когда же оборвалась та особенная связь, которой он так гордился когда-то и дорожил. Наверное, после того, как они с Ларой пошли разными дорожками. Хотя... Если подумать, это случилось намного раньше. Когда он вырос и уже не нуждался больше в добрых матронах.
«Я порвал с этой женщиной, — подумал Киркус, глядя в ее голубые глаза. — Забыл всю доброту, что она выказала мне».
Киркус поднял руки к груди, потом повернул их вверх ладонями — понятный всем уступчивый жест. Женщины удивленно моргнули.
За спиной у него кто-то откашлялся. Синимон, первосвященник секты Монбари, своего рода культа внутри культа, сторонники которого объявили себя инквизиторами и защитниками веры и взялись за дело столь рьяно, что напугали остальных. Голос его напоминал ворчание переносящего галечник потока, а о выражении лица, обвисшего под тяжестью пирсинга, оставалось только догадываться.
— Так это правда? — обратился он к Сашин. — Мокаби действительно считает возможным взломать оборону Свободных портов?
Сашин ненадолго задумалась.
— По крайней мере, он в это верит, хотя мы еще не рассматривали его предложения. — Она взглянула на Сулл. — Я намерена обсудить этот вопрос на встрече с генералами. — Вы, разумеется, первым узнаете о наших выводах.
— Решения требует и занзахарский вопрос, — пробормотал, оторвавшись от кубка, неказистый Бушрали, первосвященник Регуляторов. — Все эти мелочные споры из-за цен на соль и зерно ни к чему хорошему не приведут. Если мы не понизим свои цены, а Халифат исполнит угрозу и раздвинет границы безопасных вод до двухсот лаков в сторону Свободных портов, война на истощение может превратиться в бесконечную.
Синимон покачал головой, и все его цепочки задергались и зазвякали. Неподвижными остались только черные глаза. Непритязательная белая сутана закрывала только туловище; руки и ноги оставались неприкрытыми и постоянно пребывали в каком-то странном движении из-за вживленных под кожу кусочков драгоценных металлов. Со стороны эти кусочки походили на змей, обвивавших ноги сверху донизу, до самых лодыжек. Казалось, змеи вот-вот вырвутся из-под кожи и расползутся по полу.
— Мы должны выставить Халифату собственные требования, — проворчал священник. — Нужно потребовать, чтобы они прекратили продавать в Свободные порты наше же зерно. Такая практика зазорна и недопустима. Дошло до того, что они занимаются этим открыто.
— Выступив с такого рода требованием, мы рискуем получить в ответ эмбарго! — взвизгнул Бушрали и рыгнул, не успев прикрыть ладонью мокрые от вина губы. — И где мы тогда окажемся, лишившись надежного поставщика пороха?
— Что будет, то и будет, — вмешался в разговор Киркус. — Может быть, пора наконец проверить Занзахар на прочность и посмотреть, как долго они протянут без нашего зерна. Я тоже, как и все прочие, изучал цифры и вовсе не уверен, что они так уж однозначны.
— Хорошо сказано, — одобрительно кивнул Синимон.
Сашин с любопытством посмотрела на сына, но ничего не сказала.
Бушрали выразил свое несогласие широким жестом, но при этом не удержал кубок, и вино выплеснулось на пол красными, похожими на кровь каплями.
— Цифры точны, юноша. Наши запасы пороха истощатся намного раньше, чем Занзахар столкнется с необходимостью искать в другом месте зерно, рис и соль. Думаете, они допустят развития ситуации по-другому? Думаете, они ограничивают поставки пороха только потому, что не хотят торговать с нами? Им прекрасно известно, каковы наши запасы пороха по всей Империи. Известно, сколько его мы тратим ежемесячно против Бар-Хоса и в других местах. Они даже знают, когда хранящийся на наших складах порох становится непригодным для использования.
— С кем, по-вашему, имеют дело мои Регуляторы? Может быть, с повстанцами и еретиками? Да, действительно, мы каждую неделю передаем в руки Монбари сотни таких предателей после того, как разберемся с ними сами. Но вот что я вам скажу: почти половина попавших мне в руки докладов касаются одного лишь Эль-муда. Глаза и уши у Ночного Ветра повсюду, и мы еще не смогли придумать, как нейтрализовать их.
Заметив в глазах Киркуса гневный блеск, Бушрали прикусил язык. Казалось, он лишь теперь вспомнил, к кому обращается. Лицо его вспыхнуло и пошло красными пятнами, отчего лысина предстала вдруг смертельно бледной. Он бросил взгляд на Сашин и двух стоявших по бокам от нее телохранителей, повернулся к Киркусу и склонился в глубоком поклоне:
— Простите. Я, похоже, перепил и забыл, что передо мной не мальчишка, а мужчина.
Киркус промолчал, продолжая сверлить Бушрали гневным взглядом и с удовольствием наблюдая за его жалкими попытками оправдаться.
Воцарившуюся тишину нарушил Синимон.
— Полагаю, вам надлежало бы не признаваться в этой слабости, а избавиться от нее, — строго заметил он.
— Я, в отличие от некоторых, истину не разбавляю, — язвительно ответил Бушрали и, умерив тон, обратился к Киркусу: — Эти кочевники, занзахарцы, занимаются разведкой тысячу лет и уже давно достигли совершенства в этой области. Обманывать их долго не получится. Агенты Эль-муда — вот на ком держится монополия Занзахара. Если мы задумаем вторжение в Халифат, они проведают об этом раньше нас самих. Обсуждая такого рода вопросы вот так открыто, даже здесь, среди самых верных, мы уже говорим лишнее.
— Вот почему мы и не идем дальше разговоров, — вмешалась, не повышая голоса, Сашин. — Никаких планов в отношении Занзахара у нас нет и быть не может. — Говорила она вполне вроде бы искренне, но даже Киркус видел — мать что-то утаивает. Он недоверчиво хмыкнул, за что тут же удостоился молчаливого упрека, и поспешно скрыл улыбку, впившись в сочную мякоть пармадио.
— Ты, может быть, забыл, чему учит нас история, к постижению которой я так рьяно тебя направляла? — выговорила она. — Забыл, как пал задушенный петлей эмбарго Маркеш, когда попытался прибрать к рукам Свободные порты, а заодно и производство пороха?
Киркус хорошо знал историю, но на приманку не поддался и только молча смотрел на мать, продолжая жевать фрукт.
— Враги поглотили его без всяких пушек за всего лишь десяток лет. Тебе бы стоило это помнить, сын мой. Маркеш был далеко не слаб. Созданная им торговая империя оказала настолько сильное влияние, что даже сейчас весь Мидерес говорит на их языке, торге. Если бы не они, мы до сих пор пользовались бы железными бочками вместо пушек и пустотелыми трубками вместо винтовок. И все же Маркеш пал. Неужели ты полагаешь, что мы полностью застрахованы от такой же беды?
— Мы — Манн. Они — нет.
— Да, мы — Манн. Но это не означает, что у нас нет слабых мест, что мы неуязвимы. Может быть, тебе стоило бы иметь это в виду во время недавнего Кулла?
Больше она ничего не сказала. По крайней мере, в присутствии посторонних.
Киркус бросил корку проходившему мимо рабу и вытер руки о сутану. Разговор перешел на другие темы.
Узнав о том, что во время Кулла он убил женщину, носившую печать, мать не просто рассердилась, а разгневалась, причем настолько, что даже ударила его.
— Неужели ты думаешь, что они не попытаются добраться до него даже здесь? — кричала Сашин, обращаясь к Кире.
— Пусть попробуют, мы готовы ко всему, — возразила старуха. Киркус подслушивал за дверью. — Успокойся. Мы никогда бы не поднялись так высоко, если бы боялись каких-то рошунов. Беспокойство из-за пустяков — слабость. Тебе нужно очиститься от слабости.
Сам Киркус никакого беспокойства поначалу не испытывал. Кулл изменил его. Привычная, обыденная самоуверенность окрепла и упрочилась до такой степени, что все поступки, как мелкие, так и более весомые, представлялись ему теперь полностью обоснованными и оправданными. Он знал, на что способен, знал, что собственными руками забрал чужую жизнь, подчинил волю поставленной задаче, и это оказалось не так уж трудно. Он ощутил наконец-то — пусть всего лишь на миг — подлинный вкус божественной плоти.
По возвращении домой Киркус надеялся, что Лара уже ждет его и что она, увидев перед собой не юношу, но зрелого мужчину, бросится в его объятия со слезами покаяния и счастья. Чего он меньше всего ожидал, так это продолжения прежней враждебности.
Отвергнутый, Киркус стал все чаще уединяться в личных покоях, отказываясь принимать старых друзей. Все чаще мысли его обращались к печати, болтавшейся на шее мертвой девушки. Все чаще из памяти всплывали рассказы о рошунах, окружавшие орден невероятные легенды. В такие минуты в животе начинали извиваться змейки тревоги и страха, а обретенное лишь недавно ощущение всемогущества таяло и слабело.
Он говорил себе, что впереди другие Куллы и очищения. Он почувствует их снова, силу и власть, укрепится в этом чувстве и в конце концов проникнется им полностью, сольется с ним воедино. Но гнетущая тревога все равно не уходила, и, лежа по ночам в пустой комнате, Киркус вслушивался в ту тишину, что и не тишина вовсе, а какофония звуков, слишком тихих для человеческих ушей.
Он посмотрел на свои влажные от липкого пота руки. Ноздри забились пылью, принесенной ветром с арены.
Надо умыться. 
Киркус повернулся, чтобы извиниться перед матерью и гостями, но увидел входящего в приемную священника Хиласа.
— Госпожа, народ взывает к вам, — объявил он с поклоном.
Все разговоры мгновенно прекратились. И действительно, голоса на арене уже слились в едином ритме, громыхающем с такой силой, что Киркус ощущал его нутром.
— Что ж, идем порадуем их, — ослепительно улыбнулась Сашин.
Киркус снова вытер руки о рясу и, вздохнув, последовал за матерью. Священники потянулись за ними.
Стоило Сашин появиться на балконе, как трибуны взревели всеми ста тысячами глоток. Она подняла руку, приветствуя их, и в этот момент Киркуса как будто подхватила и вознесла на гребень волна возбуждения.
Безоблачное голубое небо, яркое солнце и приятная прохлада на императорской трибуне, предназначенной для Святейшего Матриарха и высших жрецов. Внизу, на песчаной арене Шай Мади, стояли, сбившись в кучку, обнаженные и скованные цепями мужчины и женщины. Это были еретики, собранные по всей Империи и схваченные на месте преступления, в момент обряда старой религии — скрытного знака, обращенного к духовным богам, молитвы Большому Глупцу, — по доносу соседа или даже родственника.
Были среди них и обычные бедняки, бездомные и увечные, те, что не могли позаботиться о себе. Такие люди считались неудачниками в глазах Манна, паразитами и швалью, безнадежно далекими от божественной плоти.
Клеймение уже началось. Занимались этим мрачные инквизиторы Синимона, одетые в белые рясы члены секты Монбари. Далее пути преступников расходились: одних ждала ссылка в соляные копи Верхнего Чара, где им предстояло провести остаток короткой жизни в непосильном труде; других — рабское существование в городах Империи на положении работников и даже сексуальной 
обслуги. Самые бесполезные были обречены развлекать толпу здесь, на арене.
Работа шла быстро и закончилась, как только Сашин подняла руки, приветствуя собравшихся. Уставшие, потные инквизиторы остановились, держа наготове веревки и раскаленные клейма и ожидая слов Святейшего Матриарха. Толпа тоже умолкла.
Чистый, высокий голос Сашин разнесся по трибунам. Она говорила то, чего они ждали и что желали услышать от своего Святейшего Матриарха: что они все едины в своей приверженности Манну, что их трудами построена великая Империя. Они все победители, провозгласила Сашин, потому что помогли распространить истинную веру, и что, когда смерть заберет их, они все равно останутся победителями.
Какая чушь, думал Киркус, оглядывая плотно сбитые массы, но и, думая это, он все равно раздувался от гордости, захваченный силой и энергией момента. Взгляд его жадно скользнул по белым бедрам обнаженных женщин, стоявших вполоборота, словно пряча свой срам, и опустив глаза. Киркус слышал их всхлипы и — вдалеке — пронзительные крики чаек над Первой бухтой.
Он вздрогнул, когда мать схватила вдруг его за руку, вскинула ее и громко выкрикнула его имя. И снова одобрительный рев.
У Киркуса повлажнели глаза. По коже побежали мурашки. Он снова ощутил в себе Манна, снова проникся осознанием собственной важности.
Своей божественности.

Глава 15 
ИНШАША

Ты рассказал об этом мастеру Эшу? — спросил Алеас. Нико подцепил на вилы горку навоза и, отправив ее в ведро, покачал головой.
— Я его еще не видел.
— Может, оно и к лучшему, что он не знает. — Алеас остановился в полосе солнечного света, проникавшего в конюшню через приоткрытую дверь. Обоих прислал сюда Олсон, монастырский староста, в наказание за неудовлетворительную работу в кухне прошлым вечером.
В стойлах никого не было — принадлежащие монастырю мулы и несколько зелов паслись на нижних склонах. Задачу перед провинившимися поставили простую: собрать навоз для его дальнейшего использования в качестве топлива. Алеас зевнул; накануне поспать не удалось — ученики, как и все члены братства, регулярно несли караульную службу.
— Они и без того не самые близкие друзья. Мой мастер играл с тобой, Нико, а ведь я предупреждал. Радуйся, псе могло закончиться и хуже.
— Но я же только поговорил с ней... да и то недолго.
Алеас потянулся, и в спине у него что-то хрустнуло.
— Конечно. Так оно и было. И позволь высказать догадку. Когда мой мастер застал вас наедине, за невинным разговором, ты, скорее всего, отирался рядом с ней, трепал вовсю языком и пялился на ее яблочки, а твой прибор торчал под рясой, как выставленный мизинчик. Когда дело касается его дочери, такой человек, как Бараха, все замечает. — Алеас выразительно поднял брови и, отвернувшись, подцепил на вилы очередной кусок навоза.
Нико помог товарищу, водрузив ему на голову высохшую лепешку.
— Ну зачем? Теперь мне придется смывать все это дерьмо!
— Извини, мой бедный мизинчик подвернулся.
Алеас нахмурился и, стряхнув свежие комочки, швырнул порцию навоза в Нико, но тот выставил вилы и блокировал выпад.
А в следующий момент обмен выпадами превратился в дуэль.
Ничего серьезного, шутливая схватка, фехтование черенками вил. Начали с ухмылками, но затем, когда удары стали достигать цели, шутка переросла в нечто более состязательное.
Даже с простыми вилами в руках Алеас был лучшим фехтовальщиком, чем Нико. Последний больше полагался на импровизацию, которой научился, живя на улицах Бар-Хоса. Улучив момент, Нико бросил в Алеаса кусок свежего помета, а когда маннианец предсказуемо попытался уклониться, нанес точный удар в голову. Все было бы прекрасно, но избыток энтузиазма сложился с недостатком расчетливости, и тупой конец черенка рассек противнику верхнюю губу. Губа мгновенно распухла, а из раны тут же хлынула кровь.
— Виноват! — Нико вскинул свободную руку.
— Виноват? — Алеас развернулся и, замаскировав маневр, провел выпад снизу, завершившийся боковым в голову.
Нико отпрянул. В ушах зазвенело.
Теперь уже Алеас поднял, извиняясь, руку, после чего бросил вилы на усыпанный соломой пол и сам шлепнулся рядом. Потрогав пальцем разбитую губу, он криво усмехнулся, отчего кровь пошла еще сильнее.
— Надеюсь, не очень больно?
Нико тоже свалился на пол и некоторое время просто лежал, пытаясь отдышаться. Захваченные недавним вихрем, в воздухе медленно оседали пылинки.
— У них всегда так было? — спросил Нико.
— У кого?
— У мастера Эша и Барахи, у кого ж еще.
Алеас пососал губу.
— Ребята постарше говорили, что всегда. Но я лично думаю, что после Машена. И больше виноват, конечно, мой мастер. Бараха не переносит тех, кто в чем-то его превосходит.
— Эш в чем-то его превзошел? — удивился Нико. Поверить в то, что Эш, худощавый старик с постоянными головными болями, взял верх над здоровяком Барахой, было невозможно. — И в чем же?
— Не в этом смысле. — Алеас отвернулся и сплюнул кровь. — Эш имел неосторожность спасти моего мастера, когда тот не смог сделать этого сам.
— Что? Ну-ка, рассказывай!
— Ладно, устраивайся поудобнее. История длинная.

Шесть лет назад, перед самым приездом Алеаса в монастырь, с Барахой случилось то, чего больше всего опасается каждый отправляющийся на задание рошун. Его поймали.
Случилось это в Машене. Или, точнее, в горной стране, известной как Большой Машен, окружающей большой город в дельте реки Арал, в том самом месте, где сбегающие с хребтов Паша ручьи разливаются по равнине и уже неспешно несут свои воды в Мидерес.
Барахе надлежало убить Солнечного Царя, человека, выдававшего себя за живое воплощение Раса, солнечного божества, и, что самое удивительное, снискавшего доверие тамошнего населения, которое, как и все восточные народы, было крайне суеверным.
С давних пор среди горцев жило такое пророчество: когда гора падет и раздавит Мирового Змея, обитающего в логове в самом сердце горы, из земли восходящего солнца придет бог в человеческом обличье, и его появление ознаменует новый век просвещения. Даже после включения той горной местности в состав Маннианской империи на правах самой дальней восточной провинции местные жители сохранили веру в древнее пророчество.
О какой именно горе идет речь в легенде, этого никто не знал. Для них все горы были, по сути, хранителями зла, и относиться к ним надлежало осторожно и с опаской. И все же, когда очередное землетрясение разрушило некую вершину, от которой осталось лишь подобие колонны, напоминающей могильный столб, и когда вслед за этим событием с востока пришел человек с золотой кожей, сопровождаемый вереницей учеников, прославляющих его божественное естество, народ Машена преклонил перед чужаком колени и предложил ему все и вся.
С тех пор Солнечный Царь правил страной, заседая в огромном дворце, из которого открывался вид на портовый город, называвшийся Облачным городом. Проведя неделю в этом городе, Бараха узнал, что Солнечный Царь стар, дряхл и правление его клонится к закату. Век просвещения не принес местному люду никаких перемен, если не считать еще большего обременения налогами. К божку, возвысившемуся над повседневными тяготами и трудами и только требовавшему все больше почестей и дани, относились, чего и следовало ожидать, с цинизмом, как к любому тирану. Жил Солнечный Царь отшельником, принимал только тех, кому полностью доверял. Раз в год он напоминал подданным о своей Великой Мудрости, подтверждая сие выпуском тысяч с любовью написанных от руки документов, содержание которых сводилось к восхвалениям и угрозам.
В самом Облачном городе не проходило недели, чтобы какого-нибудь жреца или чиновника не предавали смерти через купание в кипятке за измену. Ношение оружия в пределах дворцового комплекса строжайше запрещалось. Исключение составляли только хайти, Славные Девы, женщины-телохранительницы, отбиравшиеся на службу с юных лет из числа обитательниц царского гарема. Пребывая в постоянном страхе, он запретил даже ношение шляп и одежд с длинными рукавами. Вой, доносившийся по ночам из убежища обезумевшего правителя, достигал, как говорили, побережья.
Бараху схватили уже на территории этого убежища, своего рода дворца внутри дворца, отгороженного от остальной части Облачного города и воздвигнутого на отдельной скале, известной как Запретное Святилище. Похоже, он недооценил бдительность хайти. Тем не менее, имея при себе достаточно оружия, Бараха нанес серьезный урон воинственным сестрам, прежде чем был сломлен их подавляющим численным перевесом и избит до полусмерти.
Далее пленника бросили в каменный мешок где-то в лабиринтах Запретного Святилища, где и пытали несколько дней без всякого сострадания. Они желали знать, кто он такой, откуда взялся и почему пришел убить их бога.
Бараха, по его словам, ничего не сказал и никого не выдал. Было очевидно, что палачи даже не догадываются о великой тайне их хозяина, о том, что этот так называемый бог недавно в приступе безумия убил собственного двенадцатилетнего сына, носителя печати. Солнечный Царь выдал случившееся за некое загадочное происшествие, несчастный случай, хотя рошуны и знали, что это не так.
На пятый день заключения Бараху притащили в обитую деревянными панелями комнату с ширмой в дальнем углу и привязали кожаными ремнями к деревянному столбу. Потом с него сорвали остатки одежды, а в комнату привели дикого горного пса, вонючего и голодного, скребущего когтями по полированному полу.
Бараха знал, что первой целью для диких зверей всегда являются гениталии, и ему стало не по себе.
Крутя головой, принюхиваясь, пес подошел ближе. Пленник уже видел свалявшуюся, спутанную шерсть на морде и ползающих по ней отвратительных белых вшей. Зверь остановился в нескольких шагах от человека и, оскалившись, зарычал.
Бараха зарычал в ответ.
Пес прыгнул, нацелившись на пах, но пленник успел извернуться и поймать противника в тиски, сдавив его горло ногами. В тот же миг оба покатились по полу. Зверь рвался изо всех сил, но Бараха, несмотря на полученные раны, держался и не отпускал. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем пес дернулся в последний раз и испустил дух.
Когда сердце немного успокоилось, а в глазах прояснилось, Бараха увидел на запястьях содранную кожу и обрывки ремней и понял, что сумел освободиться в миг величайшего страха. Правда, впоследствии он говорил уже не о страхе, а всего лишь о величайшем отчаянии.
Из-за ширмы донесся странный, похожий на хныканье звук. Бараха понял, что оттуда, из-за узорчатого экрана, за ним наблюдает сам Солнечный Царь и что теперь ему известна сила рошунов.
Окровавленного и истерзанного, Бараху снова окружи ли телохранительницы-хайти. Пленника поспешно увели вниз по тем же каменным ступенькам и бросили в тот же каменный мешок. Прежде чем уйти, хайти пообещали привести нового пса и приготовить ремни понадежнее.
К тому времени в монастыре Сато уже знали о судьбе брата. Провидцу было во сне видение, из коего явствовало, что Бараха пребывает в плену, где испытывает неописуемые страдания. Новость передали — через почтовую птицу — Эшу, который находился в тот момент на острове Лагос. Эш срочно перебрался на материк, в Машен, а оттуда под видом пилигрима в Облачный город. Еще несколько дней ушло на разведку и подготовку плана.
В Запретном Святилище готовились отмечать день рождения любимой наложницы золотого божества. Приглашение поучаствовать в празднике получили только самые проверенные, самые привилегированные. Вечером, за торжественным обедом, гостям предлагались самые изысканные угощения, самые экзотические блюда: запеченные светляки и песчаные креветки в меду, редкие бескрылые птицы, приготовленные с сохранением оперения, сваренные в мешочке яйца муалы и огромнейшие рыбины, жарить которых пришлось во дворе, поскольку в кухне для них не хватило места. К столу их доставляли под охраной. Центральным номером этого фестиваля кулинарных шедевров стала гигантская жужелица, внесенная в банкетный зал сорока прислужниками и занявшая едва ли не весь стол, длина которого составляла шестнадцать шагов. Широкая, как бочонок, и белая, как личинка, она за всю свою долгую жизнь никогда не вылезала на свет, скрываясь в глубоких трещинах и разломах. Гости еще не успели полакомиться этим деликатесом, когда в зал вошел Солнечный Царь, окруженный со всех сторон бдительными телохранительницами. Гости распростерлись на иолу, приветствуя повелителя.
В наступившей тишине никто поначалу и не заметил, как из бока огромного червяка появилось нечто.
Следует сказать, что надрезы на туловище делали повара — через них внутрь жужелицы закладывали нежную начинку, — но когда кто-то завизжал и все обернулись, то увидели не что иное, как человеческую руку. Вслед за рукой появилась голова, потом вторая рука, а затем и туловище человека, который, тяжело отдуваясь, шлепнулся на пол. Впрочем, уже в следующее мгновение он вскочил, не обращая внимания на жалкое состояние одежды, пропитавшейся внутренними соками червяка.
Солнечный Царь сидел на другом конце стола, абсолютно голый, но покрытый с головы до ног блестящей золотой краской. Странный чужак, со своей стороны, ничем особенным не выделялся, и в руках у него ничего не было.
Когда незнакомец направился к Солнечному Царю, присутствовавшие расступились, шокированные, возможно, необычным, иссиня-черным цветом его кожи. Казалось, сам Мировой Змей возвратился в человеческом обличье.
Пораженные явлением этого призрака тьмы, даже телохранительницы-хайти лишь таращились во все глаза на необыкновенного гостя, который преспокойно взошел па помост, где сидел Солнечный Царь, и наклонился к нему, словно с намерением поцеловать.
Лишь блеск вынырнувшего неведомо откуда клинка разбил наконец чары. Острие уткнулось в золотую шею бога.
— Назад! — рявкнул Эш, останавливая тех, кто устремился было спасать своего хозяина. Похоже, неуязвимым Солнечного Царя уже никто не считал.
Телохранительницы видели клинок, видели незнакомца, его сверкающие глаза и белые зубы. Видели и не решались рисковать.
Эш приказал освободить и привести его товарища. Никто не пошевелился, и он повторил распоряжение, обратившись на этот раз к самому царю:
— Сделаешь это, и я не стану тебя убивать.
Поверил ему Солнечный Царь или нет, неизвестно, но его дрожащая рука изобразила повелительный жест.
Дальше время тянулось медленно. Все ждали, когда Бараху доставят из темницы. Ученики бога уже начали проявлять признаки беспокойства и перешептываться, а на лице Солнечного Царя проступили из-под золотой краски капли воняющего страхом пота. Ситуация смахивала бы на фарс, если бы не хайти, терпение которых истощалось. Эш понимал, что кто-то из них вполне может сорваться и попытаться освободить хозяина.
Наконец двери распахнулись, и в зал втащили человека, в котором Эш с трудом узнал Бараху. Подняв голову и нацелив единственный здоровый глаз на старика, пленник, должно быть, решил, что тот пришел, дабы закончить вендетту и умереть вместе с ним. Он понимал, что, как только Солнечный Царь будет убит, из дворца им уже не выйти. У Эша, однако, был свой план.
— А теперь, — обратился он к живому богу, — расскажи мне, кто ты на самом деле.
Солнечный Царь задрожал. Пот сбегал по нему ручейками, и под босыми ногами уже собралась целая лужица.
Едва с лезвия сорвалась капля крови, как перепуганный насмерть фальшивый божок открыл рот и заверещал.
Он рассказал все: что родился в клане бродяг, зарабатывавших на жизнь мошенничеством и мелким воровством, что, прослышав о рухнувшей горе и древнем пророчестве, решил выдать себя за бога, а своих родственников за первых учеников. Понизив голос до шепота, он сознался в убийствах и предательствах, поведал о том, как устранил самых близких, как убирал каждого, в ком сомневался, пока не остался один.
Выражение на лицах окружавших Солнечного Царя и Эша постепенно менялось от недоверия и неуверенности к возмущению и гневу.
— Пожалуйста, — умоляюще добавил золоченый мошенник. — Разве не божья рука направила меня сюда? Разве смог бы я сделать это все без небесного поощрения? Подумайте сами. Если я не бог, то уж наверняка избранный богом посредник.
— Так отправляйся же к своему богу, — сказал наконец Эш и отступил от Солнечного Царя.
Никто не обратил внимания на сходящего с помоста старого рошуна — толпа набросилась на дрожащего от страха голого человечка. Набросилась, как стая хищников на добычу.
— И это все тебе рассказала та болтливая парочка, Бараха и Эш? — усмехнулся Нико, жмурясь от бьющего в глаза солнца.
— Признаюсь, кое-что я добавил от себя, заполнил, так сказать, пробелы. Кстати, эту историю мне довелось слышать в нескольких вариантах, но все рассказчики сходились в одном: мой хозяин далеко не счастлив оттого, что его спас твой хозяин. Наверное, он счел себя униженным и с тех пор не пропускает случая, чтобы так или иначе превзойти своего спасителя или по крайней мере отпустить в его адрес оскорбительный комментарий. Более всего на свете Бараха желает такого состязания между ними, в котором смог бы доказать свое превосходство.
— И ты считаешь, что Эш победит в таком состязании?
— Конечно, победит. Ты что, не слушал?
Запустив руку под рясу, Алеас извлек два сушеных прина и бросил один Нико.
— И вот что я тебе скажу, — продолжал он. — Из ста убийств, совершенных орденом, девяносто девять приходятся на жадных торговцев и ревнивых любовников. Так вот Эш этим не занимается. У рошунов он даже называется по-особенному: иншаша, убийца королей.
Нико впился зубами в плотную мякоть плода и ощутил его резкий, с дымком, вкус. Прожевав и проглотив пару кусочков, он задумчиво спросил:
— А как называют Бараху?
Ответить Алеас не успел — на его колени упала тень. В дверях, подбоченясь, стоял староста Олсон.
— Прохлаждаемся, значит? — злорадно ухмыльнулся он, взирая на двух юнцов, вольно разлегшихся на деревянном полу. — И деремся? — Взгляд его остановился на окровавленной губе Алеаса. В следующий момент Олсон наклонился, схватил каждого за ухо и потянул вверх. — Встать! Встать!
От резкой боли все поплыло перед глазами.
— Как называют Бараху? — тем не менее прошипел он сквозь зубы.
— Алхаз, — корчась от боли и смеха, выдавил Алеас.
— Что тут происходит? — прогремел, раскатываясь по всему двору, голос, когда Олсон выволок штрафников из конюшни. Принадлежал голос, разумеется, Барахе, который даже прервал по такому случаю упражнение с палашом.
Оба ученика мгновенно подтянулись.
— Валялись в теньке вместо работы да лопали ворованное, — объявил Олсон. — А вдобавок еще и дрались.
— Это так? — обратился к своему ученику алхаз. — Ты дрался? Как какой-нибудь мальчишка?
— Вовсе нет, — ответил Алеас, вытирая с подбородка кровь. — Мы практиковались в отработке навыков ближнего боя с использованием короткого оружия. Боюсь, я оказался немного невнимательным в защите.
— Практиковались, значит? — Бараха взял подопечного за подбородок, придирчиво осмотрел рану и, оставшись недовольным увиденным, добавил: — Я сказал тебе держаться подальше от этого... Теперь ты знаешь почему. Помни, ты учишься быть рошуном. Если у нас возникают несогласия, мы не кидаемся друг на друга, как уличные собачонки. Для этого существует другой путь.
Алеас и Нико настороженно переглянулись.
— Но у нас нет никаких несогласий, — осторожно заметил Алеас.
— Что? У тебя губа разбита.
— Да, но это произошло случайно.
— Оскорбление есть оскорбление.
— Мастер, меня никто не оскорблял, — возразил Алеас. — Мы всего лишь практиковались.
— Помолчи.
Алеас опустил голову.
— Устроим все по правилам, — вынес решение Бараха, обменявшись заговорщическим взглядом с Олсоном. — По старинным правилам. Поняли?
Нико не понял, но тон Барахи ему не понравился.
— Прекрасная мысль, — с энтузиазмом поддержал Олсон. — Я принесу все, что понадобится. — И с этими словами он торопливо зашагал к северному крылу.
— А что нам понадобится? — спросил, ни к кому в отдельности не обращаясь, Нико.
— Мы пойдем на рыбалку, — вздохнул Алеас, по-прежнему разглядываю землю под ногами.
На рыбалку? 
Тем не менее открывать рот и спрашивать, что это означает, Нико не решился, подозревая, что за невинной фразой кроется некое ужасное испытание.

Глава 16 
РЫБАЛКА

—— Я смотрю, ты его сторонишься, — заметил Кош на родном для них обоих хоншю.
—— Я всех сторонюсь, — ответил Эш, передавая старому другу чашку с Огненной водой Чима.
Кош приложился к чашке и, сделав добрый глоток, вернул ее Эшу.
— Это так, да. Но к мальчишке особенно относится, вот что я имею в виду.
— Для него так лучше.
— Неужели? Для него или для тебя?
Эш прислонился спиной к дереву, под которым они оба сидели. Еще глоток, и обжигающее жидкое пламя скатилось по горлу. День выдался необычайно жаркий для здешних мест, и рощица в центре двора служила приятным уголком прохлады. Привычные звуки обыденной монастырской жизни падали в глубокое молчание раскинувшейся перед двумя странниками долины и исчезали там. Обрамленная внушительными, устремленными вверх горами с заснеженными пиками и усыпанными темными точками пасущихся коз нижними склонами, пронзительным голубым небом и застывшими на нем тонкими, как самая тонкая бумага, белыми облаками, долина выглядела трогательно крохотной и даже игрушечной.
Кош рыгнул.
— Знаешь, я ведь отослал письмо его матери.
— Ты хотя бы прочитал его сначала?
— Нет. Мальчонка, похоже, впечатлительный. Говорят, держится в сторонке, ни с кем особенно не сближается.
— Наверное, ему так лучше.
— Как и его наставнику. А я вот все спрашиваю себя, готов ли он ко всему этому.
— А кто к этому готов? — хмыкнул Эш.
— Мы были готовы.
— Мы были солдатами. И уже проливали кровь. Уже убивали.
— Солдаты или нет, мы родились такими. Я смотрю на твоего парня и не вижу в его глазах того, что было в нас. Бойцом он, может, и станет, но охотником, убийцей... не знаю.
— Ты говоришь ерунду. И всегда говорил ерунду. В этом деле, в этом мире только одно имеет значение. И у него это есть.
— Симпатичная одинокая мамаша?
Эш поднял голову:
— У него есть сердце.
Некоторое время они сидели молча, глядя на залитую ярким солнцем долину. Лучи его, путаясь в мелкой ряби, вытягивались в длинные дрожащие ленты, словно сплетенные из серебра с золотым отливом. Эш чувствовал, у Коша еще остались вопросы, и эти вопросы друг держит при себе с тех самых пор, как он, Эш, вернулся в монастырь не один, а с учеником.
— Я просто удивлен, — заговорил наконец Кош. — Не думал, что увижу тебя с учеником. Говорят ведь, что старого пса не обучишь новым фокусам. — Он выдержал небольшую паузу и другим, уже более мягким голосом добавил: — Так что, время лечит?
Эш лишь взглянул на него краем глаза и ничего не сказал.
Кош кивнул. Взгляд его ушел куда-то вдаль, возможно в то общее для обоих прошлое, о котором ни тот ни другой не хотели говорить.
Некоторое время назад Эш обнаружил, что не может представить лицо сына в иные, кроме самых последних в его жизни, моменты. Судьба, как всегда, обошлась жестоко, выбрав самые болезненные, самые горькие мгновения.
Вот и сейчас оно стояло перед ним, лицо четырнадцатилетнего паренька с чертами скорее матери, чем отца. Немного неуклюжий, в грубых кожаных доспехах, сын бежал через поле с запасными копьями, обвешанный мехами с водой. Бежал, обходя убитых и умирающих, вверх по склону небольшого холма, находившегося на самом левом фланге оборонительной линии. Вокруг шумел и ревел бой, и все слова Эша терялись в этом гремящем шуме. В какой-то момент сын оглянулся и увидел черную цепь вражеской конницы, прорвавшей их тылы и неумолимо приближавшейся с грозным топотом копыт. Это были люди генерала Ту, бывшие бойцы Народной армии, соблазнившиеся обещанием золота и перешедшие на сторону врага.
В тот миг Эш понял, что сражение проиграно. Что его сын мертв, он понял еще до того, как всадник, наклонившись, рубанул мальчика по шее и безжизненное, обезглавленное тело свалилось, смешавшись с другими мертвыми телами.
Наверное, Эш сошел бы с ума, если бы Кош не оглушил его дубинкой, а потом вместе со своим оруженосцем не утащил с поля брани и подальше от тела сына. Тем временем их левый фланг был уже растерзан и развеян, как пух по ветру. Поданный Ошо сигнал к отступлению остался незамеченным, потому что все уже обратились в бегство. Пока они уходили — а точнее, бежали, не думая ни о чем другом, как только о спасении собственной шкуры, — по одному из пересекающих поле оврагов, генерал, оставшись у спуска в овраг со своим ординарцем, прикрывал их отход и сражался до последнего.
Большинство из тех трех тысяч считали, что им повезло остаться в живых. Эш никогда так не думал.
Уйдя каждый в свое прошлое, они не сразу обратили внимание на то, что звонит колокол.
Мужчины переглянулись.
— Завтрак?
— Мы завтракали два часа назад.
— Интересно, что там случилось?
Но Эш уже поднялся, Кош последовал за ним.

Колокол звонил и звонил, и монастырский люд понемногу собирался во дворе, окружая Нико и Алеаса. Ни Олсон, ни Бараха созывать братьев не просили, но один из рошунов — Нико не знал его имени, — проходя мимо, догадался, что происходит, и сам решил привлечь зрителей.
Откликнулись едва ли не все. Был выходной, и люди с удовольствием разговаривали, шутили и смеялись, наслаждаясь заодно теплом уходящего лета.
Алеас стоял шагах в десяти от Нико, и Бараха нашептывал что-то на ухо своему ученику. Тот слушал наставника хмуро — ситуация нравилась ему не больше, чем Нико.
Потом в воротах появились Эш и Кош. Оба шли неторопливо, той расчетливой, осторожной походкой, что выдает людей не вполне уже трезвых. «Прекрасно, — сокрушенно подумал Нико. — Теперь я еще выставлю себя полным идиотом на глазах у старика».
Эш остановился и одним взглядом охватил всю картину: распухшую губу и засохшую кровь на подбородке у Алеаса; топчущегося рядом Бараху; серьезного лицом, но с усмешкой в глазах Олсона и вещи, лежащие на земле между учениками: два мотка рыболовной лески, каждый с крючком и блесной из серебристой фольги, и две тяжелые сети.
Подойдя к подопечному, Эш ничего не сказал, и Нико решил не обращаться к наставнику, пока тот не заговорит первым. Так они и стояли, рядом, будто пара немых, пока собравшиеся рошуны немного переговаривались. В какой-то момент Алеас покачал головой, но Бараха нахмурился, зашипел на него, а потом подтолкнул к лежащим на земле инструментам.
— Это все полная чушь, — выпалил, не выдержав, Нико.
Старик кивнул.
Олсон поднял руки, призывая зрителей успокоиться.
— Выйдите вперед, — обратился он к послушникам.
Они подошли к сетям. Алеас по-прежнему не поднимал глаз и упорно рассматривал что-то под ногами. Нико сверлил взглядом Алеаса, но тот делал вид, что ничего не замечает.
— Здесь, в Сато, мы улаживаем споры по-своему, — объявил Олсон. — И вы двое сделаете это по старинному обычаю, потому как в нем заключена мудрость. — Он кивком указал на инструменты. — Каждый из вас выберет какое-то одно орудие. Вооружившись им, вы отправитесь к озерам в верхней части долины. Там вы будете до полудня ловить рыбу — размер не важен, — а потом вернетесь с уловом. У вас есть три часа. Победителем признается тот, кто принесет к назначенному времени больше рыбы. После этого спор считается решенным. Оба поняли?
Алеас неохотно кивнул. Мгновением позже его примеру последовал Нико.
— Хорошо. А теперь выбирайте.
Нико посмотрел на Эша, но старик подсказывать не стал и ничем своего предпочтения не выдал.
«Рыбалка? Может, они и в самом деле имеют в виду только это и никакого подвоха здесь нет?»
С другой стороны, определенно должно быть что-то еще, иначе это дело не вызвало бы такой интерес у остальных рошунов. Ученик — метка наставника. Открытое состязание между им и Алеасом есть открытое состязание между Барахой и Эшем.
Ему очень хотелось так и сказать, им, этим двум почтенным мужам: «Ступайте и решайте свои споры сами, а меня оставьте в покое». Но он промолчал. Может быть, потому, что появился шанс обойти Алеаса.
«Надо собраться».
Нико еще раз взглянул на разложенные под ногами снасти. Леска или сеть? Сетью рыбы можно взять больше, но она, судя по каменным грузилам, и тяжелее. Сначала ее придется нести вверх, к озерам, потом, на обратном пути, тащить вниз, а значит, уходить надо будет раньше, чтобы не опоздать к установленному часу. Хватит ли у него сил на все это? Вряд ли. И времени он потратит слишком много. К тому же Нико знал кое-что о рыбалке. Сеть распугает рыбу после первого же захода.
Нико наклонился и поднял моток лески.
Оглянулся на Эша — старик едва уловимо кивнул.
Алеас тоже сделал свой выбор. Нико облегченно вздохнул — его противник выбрал тяжелую сеть.
— Помните, — сказал Олсон, — победитель — тот, кто принесет больше рыбы в назначенное время. Все, пошли.
Алеас бросил на плечи сеть и помчался к воротам. Зрители проводили его одобрительными криками и улюлюканьем. После секундного колебания Нико устремился в погоню.

Подъем давался с трудом. Жарко. Нико бежал, пока не заболели ноги. Алеаса он обошел раньше, на каменистой тропинке, когда тот начал сдавать под тяжестью сети.
— Я оставлю тебе пару рыбешек! — крикнул Нико через плечо, но Алеас не ответил и даже не поднял головы.
Не останавливаясь, он стащил через голову рясу и отбросил ее в высокую траву, подальше, чтобы соперник не воспользовался его идеей.
Внимательно глядя под ноги, Нико перешел на быстрый шаг. Справа бежал ручей, но он держался подальше от воды, чтобы не попасть на болотистый участок. Солнце поднималось все выше, но облака над долиной постепенно сгущались, а с ними пришел и ветер. Порывистый, он трепал волосы и ворошил траву.
Проходя мимо хижины Провидца, Нико коротко кивнул старцу, сидевшему у порога и рисовавшему что-то на клочке бумаги. Монах кивнул в ответ.
Поднявшись выше, он взял короткую паузу, чтобы перевести дух и сделать пару глотков из ручейка. Как бы невзначай оглянувшись, Нико заметил вдалеке Алеаса, устало тащившегося по той же тропинке, и порадовался за приятеля.
Через полчаса он вышел наконец на самый верх. В озерцах, образованных несколькими расположенными друг за другом ключами, плескалась форель. Оглядевшись, Нико быстро нашел и самое подходящее для рыбалки место — большой пруд под сенью разросшегося кустарника — и осторожно приблизился.
Понаблюдав за мелькающими в прозрачной воде рыбешками, он старательно, чтобы не запутать, размотал леску, проверил крючок и блесну. Кое-чего не хватало. Нико обломил сухую ветку ближайшего куста и соорудил некое подобие поплавка. Теперь все было готово, и он, переведя дух, забросил удочку и стал ждать.
Рыба явно проголодалась. Едва блесна коснулась воды, как выскочившая из глубины форель жадно захватила крючок вместе с блесной. Нико даже вскрикнул от восторга и быстро потянул. Рыбешка попалась небольшая, но размер значения не имел. Он осторожно подвел ее к берегу и аккуратно вытащил. Мокрая и скользкая, она трепыхалась в его ладонях. Усвоенные в детстве навыки вспомнились сами собой. Нико ловко снял добычу с крючка и ударил о камень.
Сердце радостно стучало. Кто бы мог подумать, что все сложится так удачно. Снова закинув удочку, Нико не удержался от довольной улыбки.
— Ну, мои дружочки, — обратился он к еще не пойманной рыбе, — удача наконец-то вспомнила и про нас.

Время тянулось медленно. Поработав на одном озерце и собрав неплохой улов, Нико переходил к следующему, расположенному ниже. Удача оставалась с ним.
Вот это настоящее задание. Понятное и приятное. Солнце пригревало спину, и настроение было под стать этому теплому летнему деньку. По пробитому рекой овражку пролетал освежающий ветерок. Где-то пели невидимые пташки. Звенела вода. В траве стрекотали насекомые.
Алеас не показывался, и это выглядело немного странно. Поначалу Нико беспокоился — а вдруг соперник придумал какую-то хитрость? — но время шло, солнце приближалось к полудню, и он понемногу успокоился. Может, Алеас растянул лодыжку. Или рыбачит где-то ниже по течению, чтобы не таскать лишний раз сеть.
На траве, нанизанные на длинную ветку, уже лежали две небольшие форели. Судя по положению солнца, на рыбалку оставалось еще около получаса. А потом — в обратный путь. Нико планировал выйти пораньше, чтобы иметь некоторый запас времени.
Занятый расчетами, он не заметил легкого движения зa спиной.
Птичка вдруг оборвала трель. Смятая ногой, прошуршала трава. Нико ничего не слышал и не видел. Он лишь не пропустил запах, принесенный ветром. Поймал, принюхался, еще не понимая, что делает... Мозг, точнее, тот его участок, который всегда бдителен и насторожен, попытался определить новый пойманный запах и... Есть!
Это был запах человеческого пота.
Нико поспешно обернулся.
Но было уже поздно.

— Неприятно это делать, правда, но хозяин не оставил мне выбора. Так что вот так.
Какие слова. И произнесены лишь с легкой одышкой, как если бы Алеас прогуливался по лесу, а не тащился по каменистой тропинке с нанизанной на леску рыбой за одним плечом и сетью со связанным Нико на другом.
Нико сморгнул пот с левого глаза. Правый уже заплыл и ничего не видел — результат удара, которого он даже не помнил. Повернулся, уловил какое-то движение... и все. А когда очнулся, обнаружил, что оказался в самом унизительном положении, какое только можно представить.
— Говори, что хочешь, — пробормотал Нико сквозь стиснутые зубы и врезавшуюся в лицо сетку, — но только я тебе больше не верю.
Алеас вздохнул, как бы соглашаясь с приятелем в том, что они живут в несправедливом и неблагодарном мире и больше других от этого страдает именно он.
— Зачем ты это делаешь? — спросил Нико, пытаясь прокусить сеть. — Неужели так сильно боишься своего мастера?
Алеас на секунду остановился и даже повернулся, как будто говорил с Нико на равных и тот стоял у него за спиной.
— Дело не в страхе. Я могу победить любого, независимо от выбранного оружия, хотя он этого не знает.
— Неужели? — Нико было важно выиграть время.
— Я обязан ему жизнью. Когда за тобой такой должок, выбора уже не остается.
Алеас двинулся дальше, а Нико поморщился от боли, которой отдавался каждый шаг. Тело уже начало неметь, за исключением одной руки, которую ему удалось высунуть из сети.
— Я с тобой посчитаюсь. Обещаю.
Нико все же перекусил еще одну нитку, потянул за другую... следующую... и еще, а потом вдруг вывалился из сети через проделанную дыру и упал на землю, ударившись плечом.
Алеас мгновенно повернулся и посмотрел на неловко поднимающегося приятеля скорее с интересом, чем с удивлением. Руки его все еще сжимали переброшенную через плечо пустую сеть.
Короткий, без замаха, удар справа — и улыбку на лице Алеаса стерла растерянная гримаса. Опомниться он не успел, поскольку второй удар, уже ногой, пришелся прямо в пах. Нико и сам скривился от боли.
Алеас побледнел и, задохнувшись, медленно осел.
— А без этого было не обойтись? — пробормотал он, потирая ушибленное место.
— Иногда жизнь не оставляет нам выбора. Увы, мир жесток и несправедлив, — философски ответил Нико. — Так что вот так.

— Ну что, должны бы уже вернуться, — заметил Кош, передавая чашку Эшу.
— Ты действительно думаешь, что он может победить? — спросил Ошо, поглядывая на ворота.
Кош пожал плечами:
— Как ты сам всегда говорил, в победе никогда нельзя быть уверенным, даже когда она достигнута.
Ошо усмехнулся, а Эш согласно кивнул.
— Если твой парень победит, — подал голос Бараха, тоже не сводивший глаз с ворот и при этом нетерпеливо постукивавший себя по ноге, — я прямо здесь проглочу собственный язык.
— Ох, не надо, — поморщился Кош. — Не думаю, что мне это понравится.
В углу двора водяные часы отсчитывали последние минуты часа. Эш с удивлением обнаружил, что и сам испытывает непривычное волнение. Может быть, из-за Барахи, который даже не скрывает своего нетерпения? Или, может быть, ему самому не так уж безразличен исход состязания?
В любом случае успех пошел бы мальчишке на пользу. Победа, одержанная на глазах всей монастырской братии, помогла бы успокоиться, проникнуться уверенностью в собственных силах.
— Идут, — объявил Кош за мгновение до того, как два послушника появились в проеме ворот. Ожидавшие во дворе рошуны вскочили, другие высунулись в окна.
— Ха! — воскликнул Кош. — Идут вместе. И посмотрите-ка, рыбу несут вдвоем!
Это еще что?
Эш невольно улыбнулся.
Бараха раздраженно сложил руки на груди и задвигал челюстью, как будто и впрямь жевал собственный язык.
Грязные, потные, в мокрой одежде, рыбаки остановились перед шумной толпой, словно говоря, что с этим делом покончено и пусть каждый думает что хочет. Переглянувшись, они бросили сеть с рыбой на землю перед своими наставниками.
— Все, хватит, — негромко сказал Алеас, и Бараха, которому и адресовалось это предложение, молча наклонил голову.
Рошуны обступили учеников, Кош одобрительно похлопал каждого по спине, а Алеас с застенчивой улыбкой положил руку на плечо Нико.
Появление Провидца первым заметил Ошо, сделавший вдруг несколько шагов к воротам. Эш последовал за ним. Вместе они подошли к согбенному старцу.
— Что-то случилось, — пробормотал Алеас, увлекая за собой Нико.
— Кен-даи, — провозгласил Провидец, и голос его прозвучал необычайно громко в наступившей тишине.
— Что он говорит? — шепотом спросил Нико, но старец еще не закончил.
— Рамажи канна су.
— Говорит, что ему был сон, — перевел Алеас, наклонившись к приятелю.
— Сан-ари, су шидо маташа.
— Говорит, что решил сообщить об этом, прежде чем мир обернется еще раз.
— Ан рошун тан-су... Антон, Килос ши-Басо... ли ан-йиличо. Нага-су!
Алеас охнул. И не он один. На мгновение двор как будто застыл.
— Три наших рошуна, те, кого мы послали с вендеттой к сыну Матриарха... они все убиты... в Косе.
— Ан Басо ли нага-сан, ножи ан-йиличо.
— Басо, чтобы не попасть в руки жрецов, покончил с собой, совершив старинный обряд.
Казалось, стих даже ветер. Люди затаили дыхание, ожидая продолжения, но старец, похоже, сказал все, что хотел.
— Хиракама. Сан-шри Дао, су будос, — изрек он наконец и потер ладони. Потом повернулся и устало, покачивая вытянутыми ушами, побрел прочь.
— Вот и все. Да пребудет Дао с вами, братья.
Теперь все смотрели на Ошо. Лицо старого генерала оставалось бесстрастным, но Нико заметил, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев.
Молчание затягивалось. Рошуны ждали от своего вождя... чего? Может быть, речи. Может быть, нескольких слов в память о погибших товарищах. Ни того ни другого, однако, не последовало, и молчание растягивалось, превращаясь в пустоту, которую требовалось заполнить.
Ошо стоял неподвижно, скованный напряжением. Никто не знал, что делать. Словно выражая общую неуверенность, какой-то молодой рошун откашлялся и переступил с ноги на ногу.
Эш сделал шаг вперед. И то же самое мгновенно повторил Бараха. Оба заговорили одновременно.
— Я готов, — объявил Эш.
— Я тоже, — произнес Бараха.
Оба рошуна удивленно посмотрели друг на друга.
Стоявшие за своими наставниками Нико и Алеас тоже шагнули вперед.

Глава 17 
ПОДЗЕМНАЯ ВОЙНА

Бан провел под землей едва ли не весь день. В проходивший под внешней стеной лабиринт туннелей и подземных камер, где денно и нощно работали саперы и Спецы, его отправил генерал Крид. Инструкции были просты: дать независимую оценку состояния людей, пытающихся воспрепятствовать попыткам неприятеля подорвать Щит.
Как призраки. Именно такое сравнение пришло в голову после первого часа, проведенного в неприветливых, холодных коридорах, где защитники города не только работали, но иногда и воевали.
Изможденные, грязные оборванцы — вот кого увидел инспектор. Под землей работало немало заключенных, выпущенных именно на этом условии, но были и добровольцы, прежде всего бывшие шахтеры. Лица их в чахлом свете фонарей отливали болезненной бледностью. В глухой, гробовой тишине они вгрызались в землю, выбирали грунт, укрепляли потолки и стены просмоленными опорами. Трудились на износ, и времени на сон почти не оставалось. Рабочая смена длилась одиннадцать часов, полдня, и под землей это время казалось вечностью. Выбираясь на поверхность, люди хватали жадно свежий воздух и жмурились от яркого света, как вернувшиеся в мир живых мертвецы.
Отдельную категорию составляли Спецы. Жилистые, поджарые, отчаянного вида мужчины, в скрипучих черных кожаных доспехах, с изуродованными шрамами лицами, они сидели обычно в тесных комнатах, играли в карты, чинили экипировку или просто ждали. Ждали сигнала тревоги. У многих были с собой собаки, сильные, крепкие животные особой породы, выученные для работы под землей и так же, как и хозяева, отмеченные многочисленными шрамами. В свободное время ищейки лежали на полу, привязанные поводками к столбам, облаченные, как и люди, в защитные доспехи; носы их время от времени подергивались, реагируя на далекий лай других собак.
Затхлый, спертый воздух. Тусклый, напрягающий глаза свет. Давящая на уши, словно прелюдия к чему-то ужасному, тишина.
Бывать в туннелях прежде Бану не приходилось. Как и большинство простых солдат, он старался избегать их, а рассказы о схватках под землей слушал с ужасом и облегчением, тихонько радуясь, что сам он не там, внизу, а здесь, наверху. И конечно, Бан не мог не вспомнить о брате, жившем когда-то в этих самых туннелях, проводившем долгие часы в томительном ожидании тревожного сигнала и, может быть, отчаянной схватки в непроглядном мраке узкого и низкого лаза. Коул продержался в подземельях два года, а потом не выдержал напряжения, сломался, дезертировал из армии и бросил семью. О пережитом он никогда и ни с кем не говорил, даже с братом.
В самом конце коридор сделался таким низким, что Бану пришлось сгорбиться, чтобы не задеть головой просевший потолок, подпираемый наполовину сгнившими столбами. Изобилующий поворотами, туннель протянулся на несколько сотен ярдов и освещался редкими фонарями. Каждый участок отделялся от другого тяжелой дверью. Плотно утрамбованный пол то опускался, то поднимался. Проходя под стеной Харност, туннель выходил на поверхность уже на ничьей земле. Здесь Бана провели на пост прослушки, довольно просторное помещение с парой коек, столом, помойным ведром и двумя потными Спецами. Ощущая над собой давящий гнет низкого земляного неба, он сидел, прижавшись ухом к некоему конической формы устройству, напоминавшему мегафон.
И там, в немой глубине туннеля, Бан услышал глухой, пугающе пронзительный человеческий вой.
— Наверное, их сапер, — объяснили ему. — Скорее всего, завалило где-то.
Бан поднял голову и посмотрел на Спеца — тот усмехнулся.
— Новичок, должно быть, иначе не стал бы так орать.
Другой Спец, сидевший в сторонке и строгавший какую-то деревяшку, поднял голову.
— Они всегда носят с собой колокольчик, чтобы, если попадут под обвал, могли вызвать помощь. Удобнее, и воздуху расходуется меньше. — Он постучал по стене. — Но этот запаниковал.
В конце концов Бана отпустили. На обратном пути, сидя в крохотной повозке, запряженной карликом-мулом и скользящей по железным рельсам, он услышал тревожный сигнал. Это случилось на перекрестке двух коридоров, и из того, что уходил влево, донесся вдруг гулкий звон, нагнавший страху на измученного мула.
— Тише, тише. — Пока возчик пытался успокоить испуганное животное, мимо, пригнувшись, пробежали несколько вооруженных ножами Спецов.
Цокая языком и приговаривая ласковые слова, возчик двинулся к мулу, но животное агрессивно оскалилось и, выкатив глаза, принялось бросаться на стену. Каждый бросок напоминал удар кулаком и отзывался глухим звуком. Бан выбрался из повозки и поспешил на помощь, понимая, что мул, если его не успокоить, просто-напросто сломает себе шею.
Но подойти ближе мешал возчик. Бан обошел повозку сзади и попытался протиснуться с другой стороны. Маневр удался. Прикрыв лицо рукой, он, однако, остановился, когда мул лягнул задними ногами. Удар был такой силы, что треснула не только стенка повозки, но и копыто животного.
«Нет, так не получится, — подумал Бан. — Надо заходить спереди».
Верно, как ему казалось, рассчитав момент, он прыгнул вперед, но мул оказался хитрее. Твердое как камень копыто угодило в бок, и Бан, отлетев на пару шагов, грохнулся на землю. Железные рельсы больно впились в спину. Подняться не было сил, и он беспомощно лежал, отчаянно пытаясь сделать хотя бы вдох.
Успокоить мула не удалось. В конце концов возчику пришлось достать нож и просто-напросто перерезать обезумевшему животному горло.
«Милосердный Глупец», — думал Бан, зажимая рукой пульсирующую в боку боль и торопясь к лучикам света, тянущимся из далекого входа в туннель, будто ласковые руки какого-то доброго бога...
«Так вот где лишился разума мой брат».

Тащиться на холм, в министерство, составлять отчет... сил на все это уже не оставалось. К тому же и рабочий день закончился. Решив, что отчет вполне может подождать до утра, Бан остановил пробегавшего мимо рикшу, назвал домашний адрес, забрался на сиденье и с облегчением посмотрел в высокое, ясное небо.
Город жил обычной жизнью, шумел, бурлил, торговал, и рикша с некоторым трудом пробивался через толпу, криками прокладывая себе дорогу. Приближаясь к кварталу Брадобреев, они проезжали улицы, где рос Бан, где жили — бедно, но сплоченно — парикмахеры и мелкие торговцы, где жались друг к другу парикмахерские, лавчонки и ветхие домишки, где рядом с тележками нищих лениво переминались проститутки, женщины в нескромных одеждах, мало что скрывающих от ищущих глаз, — в былые времена представить себе такую картину было невозможно.
День уже клонился к вечеру, когда они подъехали к дому, расположенному в северной части города, вдалеке от Щита. С чувством удовлетворения от осознания исполненного долга Бан выбрался из коляски ровно в тот момент, когда к дому в своей коляске подъехала его невестка, Риз.
Как странно, подумал Бан, ощутив в этом совпадении дыхание Судьбы, Дао.
Риз обняла его, поцеловала в щеку, и они вместе направились к дому. Новый, двухэтажный, он был просторнее прежнего, располагавшегося над общественными банями, но все равно тесноватый. В доме никого не было, что сначала удивило Бана, но потом он вспомнил, что Марли с детьми отправилась в гости к своей сестре.
Они выпили чи на балконе второго этажа и немного поболтали о пустяках.
— Где сегодня Лос? — вежливо осведомился Бан, посчитав правильным спросить — пусть и ради проформы только — о ее нынешнем сожителе.
Риз равнодушно пожала плечами. Бан знал, что Лос исчезает порой на несколько дней, не поставив ее в известность о своем местонахождении. Играет да шляется по борделям, полагал Бан, основываясь на личных, смутных впечатлениях. Лос еще не вышел из призывного возраста и, следовательно, либо уклонялся от призыва, либо каким-то образом откупался.
Стыд и позор, думал Бан. Никуда ведь не денется, вернется, как только останется без денег и крыши над головой.
— У твоей дочери скоро церемония наименования, — с натянутой улыбкой заметила Риз.
— Да, — коротко ответил Бан, стараясь дышать как можно осторожнее, чтобы не беспокоить пострадавший бок.
— Я приберегу кое-какие продукты. Немного картошки для пирогов, консервированного перца. Боюсь, ничего другого предложить не могу.
— Спасибо, ты очень добра, — вздохнул Бан. — Марли не верит, когда я говорю, что в городе уже не осталось никаких продовольственных запасов.
Риз задумчиво кивнула, глядя в пустую чашку.
— По-моему, тебя что-то беспокоит.
Она не ответила, и он, соображая, что еще сказать, вдруг понял, в чем дело.
— Нико, да?
Риз вздрогнула и отвела глаза.
— Он уехал.
— Уехал? Куда?
Она снова пожала плечами, безвольно, как будто не веря уже ни во что.
— Куда-то... учиться.
— Что?
Боль накатила вдруг с новой силой, и Бан, ожидая ответа, задержал дыхание. Риз определенно хотела что-то сказать, чем-то поделиться, но не решалась, а потом, похоже, и вовсе передумала, словно сочла свои беспокойства слишком глупыми, чтобы говорить о них вслух.
— Ты получала от него какие-то известия? Он здоров?
Она снова промолчала.
Они всегда неплохо ладили, всегда находили общий язык и, после того как Коул, отец Нико, ушел из семьи, сблизились еще больше, как будто общая потеря позволила с еще большей откровенностью говорить о том, что тревожило и беспокоило обе стороны. Они говорили о Коуле, обменивались слухами и новостями, полученными от случайных знакомых или бывших сослуживцев его брата. Последний след Коула вел в Патию, где его, как утверждали некоторые, повесили за разбой. Другие, однако, уверяли, что он заделался охотником и даже бывает за горами, в Большом Безмолвии, где задерживается на недели и даже месяцы. Надо же так свихнуться, размышлял Бан, чтобы променять такую женщину на полудикое, одинокое существование в далекой, неизведанной стране.
Боль распространилась глубже и дальше, захватив мочевой пузырь. Кляня себя за несвоевременную слабость, Бан извинился и поднялся из-за столика.
— Что-то болит? — участливо спросила Риз.
— Да, живот... немного. — Он не стал упоминать про туннели, что неизбежно напомнило бы о Коуле.
Спустившись в уборную, Бан обнаружил в моче кровь.
Подвернув тунику и стиснув зубы, он осторожно ощупал страшноватые синяки на боку и прошел пальцами по ребрам. Убедившись, что они вроде бы целы, Бан пригладил волосы, привел в порядок тунику и поднялся на балкон.
Оставлять невестку одну, наверное, не стоило. Риз сидела в той же позе, положив одну руку на деревянные перила и держа в другой чашку. Взгляд ее блуждал где-то далеко. Его возвращения она как будто и не заметила.
Он осторожно опустился на стул. Будь на месте Риз кто-то другой, Бан объяснил бы ее состояние какой-то мелкой житейской драмой.
— О чем ты думаешь? — мягко спросил он.
Она повернулась к нему и коротко, немного виновато улыбнулась:
— Я думала... Думала о том, что теперь их нет со мной. Нико и Коула. Оба ушли.
Тихий, сдержанный голос почему-то напомнил ему крик того неизвестного в туннеле, несчастного, оказавшегося в смертельной ловушке глубоко под землей, где его окружала лишь глухая и немая тьма.

Глава 18 
СЕСТРЫ УТРАТЫ И ЖЕЛАНИЯ

В черном, усыпанном звездами небе сияли луны-близнецы. Они поднялись вместе, обе полные — одна туманно-бледная, другая голубая, — и, продолжая восхождение, прошли вдоль Большого Колеса, видимого ядра галактики, заслоняющего огромное пятно звездного света. Появляясь вместе и во всей полноте — а такое случалось только раз в году, — они возвещали приход осени. Может быть, поэтому их и назвали Сестрами Утраты и Желания.
Две взбирающиеся на холм человеческие фигурки выглядели под этим необъятным куполом галактического неба крошечными и незначительными. Ночь была светлая, и путники шли неторопливо, глядя под ноги, чтобы не оступиться. Занятые какими-то своими мыслями, они почти удивились, обнаружив впереди невзрачную, притаившуюся в сумраке хижину. Где-то рядом катилась река, приглушенный шум которой напоминал потрескивание далекого костра. В хижине в эту ночь огня не разводили, но за порогом отворенной двери мерцал влекущий желтый огонек фонаря. Путники, нисколько не колеблясь, вошли.
Провидец сидел, подобрав ноги, на плетеном коврике. На коленях у него лежала открытая книга. Щурясь за толстыми стеклами очков и рассеянно почесываясь, старец не сразу обратил внимание на поздних гостей, и Нико, терпение которого таяло с каждой секундой, никак не мог понять, почему Эш не подаст какого-нибудь знака — к примеру, не откашляется, — дабы уведомить отшельника об их присутствии.
Подняв наконец голову, Провидец улыбнулся и, бережно закрыв фолиант, отложил его в сторону, после чего знаком предложил путникам сесть.
Первым заговорил Эш. Старец слушал внимательно, кивал, иногда вставлял вопрос. Разговаривали мужчины тихо — из уважения к окружавшей их тишине. Сам факт столь несвоевременного вторжения нисколько Провидца не удивил и никакого недовольства не вызвал; скорее, он даже обрадовался. Возможно, старик ожидал визита кого-то из рошунов.
Закончив разговор, Провидец отыскал в углу хижины лакированную деревянную шкатулку и поставил на пол рядом с собой. Дрожащими руками он извлек из шкатулки некие предметы и разложил их на коврике.
Присмотревшись, Нико узнал пластину черного сланца, кусочек мела и связку палочек, похожих на высохшие тростинки, каждая около фута длиной. Оставив их на время, Провидец сосредоточился на серии дыхательных упражнений, после чего известил о своей готовности резким хлопком в ладоши.
Руки его задвигались с быстротой, удивительной для столь преклонного возраста. Начал Провидец с того, что бросил палочки на коврик и, проведя по ним рукой, разделил кучку на две половины. Взяв затем правую кучку, он принялся перебрасывать тростинки из одной руки в другую, останавливаясь каждый раз, когда в правой оставалось четыре или меньше тростинок. При этом старик зажимал оставшиеся палочки двумя пальцами и начинал весь процесс сначала, но уже без участия отобранных палочек.
Когда свободных пальцев не осталось, Провидец пересчитал все те, что собрались в правой руке. Получившееся число, по-видимому, имело какое-то значение, потому что он сделал пометку на пластине — провел линию — и снова бросил все палочки на коврик, чтобы начать заново.
Процедура затягивалась. Время от времени старик делал очередную пометку на сланце — проводил длинную линию или просто ставил черточку. Постепенно знаки выстраивались в некую серию. Нико уже потерял счет времени и клевал носом, когда Провидец, похоже, дошел до конца. На черной пластине было шесть знаков.
Всматриваясь в результат, он что-то пробормотал себе под нос.
— Кен-йома но-шидо. — Провидец посмотрел на Эша, который энергично закивал в ответ.
Старик продолжил объяснение, а когда остановился, чтобы посмотреть на пластину, Нико шепотом попросил учителя перевести сказанное.
Эш недовольно нахмурился, но, посмотрев в усталые глаза ученика, смягчился и снизошел до короткого изложения:
— Я спрашиваю, как нам достичь цели. Он говорит о громе... Наш путь определит некое особенное событие. А теперь помолчи, он переходит к главному.
— Потом перед вами откроются две дороги, — объявил Провидец, перейдя вдруг на торг. Взгляд его остановился на мгновение на Нико и вернулся к Эшу. — Ступив на одну дорогу, вы потерпите неудачу, но вашей вины в том не будет, и вам еще предстоит многое сделать. Выбрав другую, вы победите, но примете на себя большую вину и останетесь без поддержки.
Эш ненадолго задумался, потом вежливо откашлялся.
— Это все?
Провидец мягко улыбнулся, но не ответил.
Засиживаться путники не стали и, поклонившись, направились к выходу. Нико уже переступал порог, когда Провидец окликнул его:
— Подойди.
Нико вернулся.
— Ты ни о чем меня не спрашивал, — прошамкал старик, щуря подслеповатые глаза. — Сегодня можешь.
— Я не знаю, о чем спрашивать.
Фарландер пристально посмотрел на него:
— Ты ведь идешь с ними без желания. Считаешь это предприятие безумным.
Нико оглянулся — не слушает ли Эш, — но учитель был уже далеко. Он снова посмотрел на старца и даже открыл рот, но слов не нашлось.
— Ты боишься, что не готов к этой вендетте. Опасаешься, что не справишься, что задача не по плечу.
Так оно и было. Весь день Нико думал только о том, что утром покинет это затерянное в горах убежище, этот монастырь, который уже начал воспринимать почти как дом. И ради чего? Чтобы пересечь море и пробраться в Кос, в самое сердце Империи, и там убить не кого-нибудь, сына Святейшего Матриарха. И это при том, что сам он еще и мечом-то толком владеть не обучился. Милосердная Эрес, от одной лишь мысли об этом его бросало в жар.
— Хочешь услышать мое наставление? — осведомился Провидец.
Нико смущенно прокашлялся.
— Сказать по правде, я еще не знаю, верю ли во все эти штуки... откровения и прочее. Может, не надо и стараться.
— Вот что я скажу тебе, мой юный друг: семя показывает, каков будет плод.
Нико вежливо кивнул.
— Когда наступит время покинуть его, следуй голосу сердца.
— Что?
Старец улыбнулся и начал собирать свои принадлежности.
Нико быстро отступил к двери и вышел.
Ночная тишь сгустилась, и даже мерное журчание речушки звучало глуше. Мастер Эш молча стоял на бережке, наблюдая, как собирается у камней и перекатывает через них темная вода.
В полутьме направились домой.
— Чудной он, — заметил Нико.
Эш остановился и посмотрел на ученика.
— Ты обязан относиться к этому старику с большим уважением, — сурово бросил он и .тут же, похоже, пожалей о собственной резкости, попытался что-то добавить, может быть, извиниться. Слов, однако, не нашлось, и Фарландер повернулся и двинулся дальше.
Они шли молча, думая каждый о своем, и две луны, Сестры Утраты и Желания, освещали им путь. Далеко внизу, среди серебристого леса, ясно и призывно светились теплые окна монастыря.

Глава 19 
ДИПЛОМАТ

В первый день осени наступающего пятидесятого года Манна, когда ревущая буря обрушилась на землю стеной колючего, как стеклянные осколки, дождя, из Храма Шепотов вышел некий мужчина. Накинув на бритую голову капюшон, он скорым шагом прошел по деревянному мосту. Полы белых одежд хлопали по ногам, звук шагов терялся во взбученных водах глубокого рва.
Не останавливаясь и даже не замедляя шаг, мужчина миновал караульных алтарников, несших службу у сторожевой будки в дальнем конце моста. Ноги уносили его все дальше, по пустынным улицам Храмового округа, которые он проходил все так же, не поднимая головы, то и дело почесывая зудящие руки и лицо. Кое-где ему встречались другие священники, также прятавшиеся от разыгравшейся стихии под надвинутыми низко капюшонами. Затаившийся под дверью белый кот наблюдал за всем молча и внимательно.
Оставшийся за спиной и отступавший все дальше Храм Шепотов казался за плотной завесой дождя неким живым существом, бока которого ощетинились колючей вздыбленной шерстью. Удаляясь от Храма, молодой священник как будто чувствовал его тяжелый взгляд, пристальный взгляд грозного стража. Именно присутствие этого стража, незримое, но осязаемое, постепенно меняло его настроение, стирало то ощущение замешательства и смятения, с которым он проснулся утром своего двадцать четвертого дня рождения.
Чем дальше, тем оживленнее становились улицы. Шум голосов нарастал, его пронизывали дикие вопли, будто вырывающиеся из какого-то экзотического зверинца.
Ливень понемногу стихал, терял силы и ослабел до ровного, смирного дождика, когда священник достиг площади Свободы, окруженной с трех сторон мраморными зданиями, за которыми виднелись бледные шпили, частично скрытые серой дымкой дождя.
Непогода никак не отразилась на численности фанатиков, явившихся на площадь в предвкушении приближающегося праздника Аугере эль Манн, до которого, впрочем, оставался еще почти месяц. Подавляющую их часть составляли паломники со всей Империи, привлеченные в большем, чем обычно, количестве тем фактом, что это празднование совпадало с пятидесятилетним юбилеем маннианского правления: мужчины и женщины, чужестранцы, истово принявшие религию Манна, несмотря на то что многие их соотечественники не смирились с насилием и даже призывали к восстанию. Все были в обычной для людей такого рода одежде: длинной, почти до земли, красной рясе с наглядным свидетельством их религиозного обращения — белым отпечатком раскрытой ладони, зачастую облупившимся за давностью лет и уже не столько белым, сколько крапчато-розовым.
Прожив в этом городе несколько лет, молодой священник Че так толком и не привык к шумным и многолюдным проявлениям религиозного рвения и, шагая по выстилавшим площадь каменным плитам, посматривал по сторонам из-под мокрых складок капюшона.
Паломники вели себя по-разному. Одни, выкрикивая что-то на родном языке, безжалостно охаживали себя плетьми. Другие, с горящими глазами, внимали зажигательным проповедям священников, речистых говорунов, отчаянно жестикулирующих и призывающих к согласию н единству. Третьи кололи шипами кровоточащие лица и поджигали обритые головы, совокуплялись прямо на земле или просто бродили, разинув рот и таращась по сторонам.
Че обогнул огромную толпу, растянувшуюся едва ли не через всю площадь, тысяч десять обращенных, стоявших лицом к занавешенному дождем Храму Шепотов — все в красных рясах, руки воздеты над головами, из глоток рвутся одни и те же слова, лица горят той страстью, что и привела их в Священный Кос на обряд обращения.
Вот все они, как один, упали на колени, и шорох десяти тысяч ряс пронесся над площадью, словно порыв ветра. Вот распростерлись на камнях и поднялись и снова повторили ритуал. Все они ждали своей очереди, чтобы выйти вперед и получить на грудь отпечаток белой ладони от произведенного в духовный сан священника Коса. Даже здесь Че не убавил шаг, и паломники расступались, едва увидев белые одежды. Он прошел между ногами статуи Сашин, Святейшего Матриарха, восседающей на вздыбленном зеле, и мимо бронзового изваяния Нигилиса, Патриарха — основателя нового ордена, с суровым, морщинистым лицом.
Ближе к восточному краю площади толпа начала редеть, а паломники смешиваться с обычными горожанами, занимающимися повседневными делами. На привычных местах расположились торговые тележки под провисшими навесами; здесь продавали картонные стаканчики с горячим чи, продукты, накидки. Другие, стоя под дождем, предлагали сувениры: дешевые жестяные фигурки Сашин, Мокаби, Нигилиса. На происходящее вокруг продавцы взирали без всякой симпатии, опасливо поглядывая на одетых в штатское Регуляторов, расставленных парами по периметру площади и наблюдавших за всем и всеми.
Два верховых стража, завидев человека в белом, придержали зелов. На коленях у них лежали арбалеты. Не удостоив их даже кивком, Че прошел мимо и, выйдя с площади, свернул на улицу Дубузи. Поворот налево, поворот направо... улочки сужались... шум толпы стихал с каждым шагом... Чувства обострились, он настороженно посматривал по сторонам, прислушивался, ловя каждый звук, который мог бы выдать преследователя.
К тому времени, когда Че добрался до одной из первых башен, дождь так промочил его белую сутану, что она стала серой. Под облепившей руки и ноги одеждой проступили рельефные очертания твердых, упругих мышц. Лицо по-прежнему ужасно чесалось, так что перед мостом, восходящим на меньшую из башен, он остановился, сбросил капюшон, посмотрел на темное небо и повернулся навстречу смягчающему зуд дождю. Уступив слабости минуту времени, молодой священник выплюнул горькую воду и насухо вытер глаза.
Кружившая под серым небом стайка летунов медленно пошла на снижение. В городе Че привык видеть других, помельче, — тех использовали для наблюдения и пересылки срочных сообщений из храма в храм. Должно быть, новые образцы, решил он. Империя разрабатывала их несколько последних лет с таким расчетом, чтобы они могли переносить донесения и приказания на поле боя. Догадка получила подтверждение, когда стайка внезапно развернулась и взяла курс на площадь Свободы: такой пролет должен был, несомненно, впечатлить паломников и продемонстрировать очередной успех в бесконечной серии достижений Манна.
По мосту Че прошел медленно. Достигнув входа, остановился у крепкой металлической двери. На уровне головы в нее была встроена решетка, но из-за темноты он не мог видеть глаза, которые наверняка смотрели на него оттуда. Скрипнул запор. Че еще раз почесал шею и просунул руки в открывшуюся ниже решетки щель.
Последовавшая затем серия глуховатых металлических звуков обозначила манипуляции многочисленными замками. Священник убрал руки. В большой двери отворилась дверь поменьше. Узкая и низкая, она понуждала каждого посетителя пригнуться и протискиваться боком. Поскольку Че был малого роста, наклоняться ему не пришлось.
«Каждая помеха — во благо», — подумал он, вовсе не посчитав странным, что здесь, в сердце Священной империи Манна, ему вспомнилась старая рошунская пословица.

Храм Чувственных Наслаждений был тих в этот ранний час. Его круглый первый этаж пребывал в вечном сумраке и освещался, при отсутствии окон, несколькими шипящими и фырчащими газовыми фонарями, установленными вдоль стены. Два дежурных алтарника, лица которых скрывали плоские маски, молча наблюдали за священником, который коротко, по-собачьи, мотнул бритой головой, а потом отряхнул промокшие одежды.
— Дождь, — будто извиняясь, объяснил он.
Стражники смотрели на него как на дурачка, принимая, наверное, за одного из тех молодых прощелыг, которым, благодаря деньгам или родителям, удается порой проскользнуть через сети экзаменов.
— Здесь обслуживают только высшую касту, — сказал тот, что повыше, башней нависая над чужаком. — Какое у вас дело?
Че нахмурился:
— Боюсь, прежде всего вот это.
Все, что они успели, — это вытаращить глаза — два появившихся ниоткуда ножа рассекли два горла.
Оба алтарника свалились на месте. Че проворно убрал оружие и предусмотрительно отступил, дабы не испачкаться в крови. Обойдя разливающуюся черную лужу, он быстро огляделся — свидетелей не было — и повернулся к стражам, которые в этот самый момент упали на колени, а затем и на каменный пол — один боком, другой на спину.
Сам Че ничего не почувствовал.
Не теряя времени, он оттащил оба тела за статую имперской знаменитости, генерала Мокаби, стоящую в глубокой нише. Рано или поздно лужи крови выдадут его присутствие, но только если кто-то промочит в них ноги.
Че это вполне устраивало — его работа не требовала много времени.
Притаившись в тени, он разрезал одежду на одном из трупов, стащил и, свернув узелком, сунул под мышку.
Северная лестница представляла собой спираль ступенек, обвивающую центральную колонну. Он поднимался небрежно, неторопливо, всем своим видом показывая, что имеет полное право находиться здесь. Никто из встретившихся по пути остановить его не попытался.
На седьмом этаже лестница выходила в просторное, роскошно обставленное помещение из розового мрамора с фонтаном в центре, окруженным комнатными растениями. В воздухе ощущался пьянящий аромат наркотиков. На краю фонтана сидели три лысых, слегка перекормленных евнуха н свободного покроя рясах и с длинными кинжалами. Брызгая друг на друга водой и глуповато посмеиваясь, они то и дело бросали взгляды на двух жрецов, сидевших на противоположной стороне фонтана: один с выражением живости и нетерпения, другой — крайней скуки. Еще дальше виднелся арочный проем с выложенными мозаикой откровенными сценами. Из-за колышущегося шелкового полога доносился смех, мужской и женский, звуки флейты и легкий, пульсирующий барабанный ритм.
Оценив ситуацию, Че спустился ниже уровня пола, чтобы его не заметили, безотчетно почесал руку и быстро прикинул имеющиеся варианты.
Приняв решение, он перешел на шестой этаж, оказавшийся совершенно пустым, если не считать ровного сонного храпа.
На фоне затемненного пространства отчетливо вырисовывалось светлое окно, сразу же привлекшее внимание Че. Подойдя, он отворил его — ставни открывались внутрь — и высунул голову наружу, под дождь.
Все было так, как он и ожидал. Бетонный фасад, почти вертикальный, с декоративными выступами, расположенными слишком далеко друг от друга, чтобы использовать их при подъеме. Окон вверху не было вовсе.
Че знал, что делать, и работал быстро. Прежде всего он натянул перчатки из тончайшей кожи, потом достал из сетки, скрывавшейся под одеждой священника, баночку с клеем. Баночка была запечатана толстой восковой пробкой и снабжена лямкой, прикрепленной к проволоке, обмотанной несколько раз вокруг шеи. Че вынул пробку, и в нос ударил резкий, неприятный запах животного жира и морских водорослей. Убедившись, что белая кремовая масса не высохла, он накинул лямку на шею, сдвинул баночку на бедро, развернул узелок со снятой со стражника рясой и принялся резать материал на полосы. За все это время он оглянулся лишь однажды, но даже и тогда не сделал паузы в работе.
Затолкав нарезанные полоски в другой карман, Че запрыгнул на подоконник и повернулся спиной к дождю. В координации движений он не уступал канатоходцу, но пустота все равно тянула, засасывала.
Че достал первую полоску, смотал ее в шарик и обмакнул в белую субстанцию в баночке, после чего прижал сырой еще комочек к бетонной поверхности рядом с оконной рамой. То же самое он проделал и с остальными полосками, в результате чего у него получилось шесть приклеенных к стене, один выше другого, комочков. К тому моменту, когда Че закончил с последним, первый, самый нижний, уже высох, затвердел и вполне мог служить ступенькой.
Он сбросил ботинки, связал их шнурками и повесил на шею, после чего вытянул ногу и осторожно проверил босой ногой прочность первой «ступеньки». Она держалась.
— Мать Мира да хранит дураков, — пробормотал Че и перенес за окно свой вес. Глянуть вниз не хватило духу. Он стиснул зубы и начал подъем.

Несмотря на относительную молодость, Че имел за спиной немалый опыт. В какой-то момент в нем обнаружилась природная склонность к такого рода работе, и это было удивительно, учитывая тот факт, что его мнения никто никогда не спрашивал, его желания никем не принимались в расчет, а интересы никоим образом не учитывались.
Об этом он и размышлял, карабкаясь по почти вертикальной стене, под холодным дождем, на высоте в несколько сотен футов, цепляясь за крошечные выступы дрожащими от напряжения пальцами, смаргивая повисшие на ресницах капли.
Жизнь без выбора.
Взять хотя бы детство.
В самом начале ему повезло. Че родился в очень богатой семье, принадлежащей к купеческому роду Дольчи-Феда, чьи склады занимали половину всех северных пристаней. В тринадцать лет он жил, счастливый и довольный, н роскошном восточном пригороде, весело, беззаботно, рисково, хотя порой и срывался. Все перевернулось, когда Че попал в большую беду. Как это часто бывает, беда не пришла незваной — он спутался с девушкой, семья которой давно соперничала с его семьей. В результате девушка получила в подарок ребенка, а Че — неприятности.
Одним душным вечером, когда над городом собрались темные тучи, Че стал невольным свидетелем дуэли между своим отцом и ее родителем — именно так в Косе решались вопросы чести. Оба были ранены, оба остались в живых, а вопрос остался нерешенным, потому как решением могла быть только смерть. Через несколько дней пушечное ядро разворотило стену в спальне Че. К счастью, он в этот момент находился в другой комнате. Выстрел был произведен из орудия, тайно установленного на крыше соседнего дома, жильцы которого проводили лето н загородном поместье в Экзансе. Отец Че поначалу пришел в ярость, но через неделю, когда пыль в доме осела, притих, хотя и не успокоился.
Достать порох в Косе было трудно даже военным, но это не остановило его врага. Не помогла и печать, которую Че носил на шее с десяти лет и которая оберегала его угрозой вендетты. Было ясно, что оскорбленная сторона не остановится ни перед чем, пока не поставит в этом деле кровавую точку.
Че был единственным сыном и, следовательно, наследником, в руки которого должны были со временем перейти бразды правления всеми семейными предприятиями. Ради безопасности и будущего семьи ему надлежало покинуть город. Другого выхода отец не нашел.
На следующее утро Че отвезли в закрытой карете к местному представителю ордена рошунов. Спрятав сына за крепкими стенами, закрытыми окнами и запертыми дверями, отец предложил женщине-агенту солидную сумму золотом за то, чтобы она увезла Че куда-нибудь подальше, где он прошел бы подготовку как ученик рошунов. Женщина поначалу не соглашалась, но обеспокоенный родитель просил и умолял, упирая на то, что жизнь мальчика зависит от нее.
Через неделю, которую он провел в подвале агента, Че покинул город. Забрал его немолодой рошун с резкими чертами лица и фиалковыми глазами, характерными для уроженцев Верхнего Паша. Коротко представившись — его звали Шебек, — он и в дальнейшем предпочитал держаться молчуном. Не разрешив даже попрощаться с семьей, Че посадили на корабль, который тут же вышел в море. Проведя в пути неделю, они прибыли в Чим, откуда совершили удивительный, странный и жутковатый переход через горы.
Вот так и получилось, что остаток детства избалованный подросток провел в монастыре, где учился убивать — хладнокровно, без жалости, любыми подручными средствами. Недели складывались в месяцы, месяцы в годы, и Че с удивлением ловил себя на том, что вовсе не скучает ни по родным, ни по прежней беззаботной жизни.
Учеба всегда давалась ему легко, и успехи на новом поприще не заставили себя ждать. Он легко заводил друзей и был достаточно осторожен, чтобы не наживать врагов. Однако при всем при этом в душе он остался подростком со своими темными тайнами.
По ночам, лежа на койке в общей спальне, Че видел чужие сны.
В этих снах он жил совершенно другой жизнью, у него были другие родители и другой дом. И настолько реальны были эти ночные видения, настолько точны и последовательны в фактах и деталях, что, просыпаясь по утрам, Че ощущал себя чужаком в собственном теле и с трудом разбирался в том, где настоящее, а где мнимое. Иногда он даже допускал мысль, что сходит с ума.
Шли годы. Че держался изо всех сил и никому не рассказывал о другом своем существовании.
Он повзрослел и стал мужчиной. Стал рошуном.

Тот день ничем вроде бы не отличался от других дней, разве что был кануном его двадцать первого дня рождения, что само по себе не имело для Че почти никакого значения. Его наставник, Шебек, решил, однако, что день рождения уже наступил, и даже устроил небольшой праздник, собственноручно приготовив медовый пирог с орехами и предложив выпить вина. Че не хватило духу поправлять учителя и указывать ему на ошибку, но, удалившись в комнату, он поймал себя на том, что испытывает необъяснимое и растущее ощущение беспокойства.
В ту ночь, впервые за все время после прибытия в монастырь, ему совсем ничего не снилось. Он уснул быстро, как будто провалился, и спал спокойно, без метаний, а проснувшись утром своего настоящего дня рождения, обнаружил, что перестал быть собой.
Истина открылась внезапно, как будто перед ним распахнулось вдруг окно и он увидел настоящий пейзаж, бывший там всегда, но обнаружившийся лишь теперь. В своей крохотной, чистенькой келье, куда уже проник, просочившись через щели в ставне, первый утренний свет, Че горько рассмеялся, испытав одновременно облегчение, отчаяние и острое чувство утраты.
Он не стал прощаться с учителем, подавив желание в последний раз увидеть Шебека и, может быть, хотя бы улыбнуться напоследок. Старик мог что-то заподозрить, о чем-то догадаться. Че ушел из монастыря, когда братия еще только протирала глаза, оставив все свои пожитки и захватив только дорожную сумку с сушеными продуктами.
Он не стал спускаться в долину, а вместо этого пересек ее, взяв курс на могучую гору, которую здесь называли Старик и которая возвышалась над долиной, перерезанной стремительным горным потоком. Солнце еще не поднялось над вершинами, когда Че начал восхождение по крутому глинистому склону. Зная, где находится сторожевой пост, откуда часовой наблюдает за тропинкой, он выбрал обходной маршрут. Лишь поднявшись на самый пик, Че позволил себе оглянуться на оставшийся далеко внизу монастырь Сато.
Тень смятения накрыла его, но уже в следующую секунду он повернулся и начал спуск по другому склону.
В последующие дни ему предстояло пройти немало высоких перевалов. Он шел козьими тропками, пробирался по узким выступам над глубокими ущельями, но всегда выискивал маршруты, которые вели вниз, — так вода упрямо ищет путь к морю. И горы понемногу отступали назад.
После ухода из Сато прошло двенадцать дней, когда Че, измученный, в лохмотьях, спустился наконец к побережью. В первом портовом городишке он приобрел мула и, покупая продукты у не отличавшихся доброжелательностью островитян, продолжил путь по побережью, в сторону Чима, где сел на первый же шлюп, отправлявшийся в Кос.
В монастырь Че не вернулся.
Прошло три года, и вот теперь Че стоял в шаге от открытого окна. Если бы он оглянулся, но увидел бы уходящую спиралью вниз и теряющуюся из виду дорожку из огибающих стену следов, затвердевших комочков ткани. Но смотреть вниз Че не стал.
Из окна над ним доносились звуки любовной игры, громкие, бесстыдные. Он ждал, пока игра закончится, пока эти звуки стихнут. Ждать пришлось недолго.
Решившись наконец заглянуть в окно, Че увидел жирную мужскую задницу, бледную, с ямочками. Она мелькнула и тут же исчезла под натянутой торопливо рясой. Лицо женщины он рассмотреть не смог, но при первом же взгляде на нее в нем что-то дрогнуло, а по спине пробежал холодок. Отпрянув, Че прислушался к шороху платья, сжал зубами гарроту, подобрался и прыгнул.
Он уже был в комнате и стоял, держа в руках натянутую гарроту, когда она обернулась и испуганно, будто удерживая крик, вскинула руку к губам.
Че выдохнул и, слегка расслабившись, прислонился к подоконнику. Опустил гарроту. Женщина опустила руку.
— А через дверь, как все, войти не мог? — недовольно нахмурилась она.
— Привет, мама.
Женщина ненадолго отвернулась, чтобы прибраться. Стянула с кровати простыню, стряхнув с нее приторный аромат дикого лотоса, от которого у Че засвербело н горле.
— Пришел убить меня? — Она указала взглядом на гарроту.
— Нет, конечно. Мне приказано отработать маневр и сразу же вернуться в Храм.
— Значит, ты здесь упражняешься. Но кому ж это пришло в голову посылать тебя к матери?
Гнев уже закипал внутри, но внешне Че оставался совершенно спокойным.
— Не знаю. Ты ведь вообще-то живешь этажом выше, так?
— Аа, — протянула она, словно вдруг открыла для себя некую правду. — Да, конечно. Сюда меня перевели сегодня утром.
Она подошла ближе — на него пахнуло тяжелым и несвежим мускусным запахом — и улыбнулась, почти призывно, потому что по-другому улыбаться уже не умела.
— Интересно, что бы ты делал, если бы они все-таки приказали задушить собственную мать?
Че нахмурился и, вместо ответа, чтобы не смотреть матери в глаза, смотал и убрал подальше гарроту.
— Мне тоже интересно, с каким настроением ты занималась бы любовью, зная, что за окном висит твой единственный сын.
При этих словах она обиженно отвернулась и плотнее запахнула на себе тонкий халатик.
— Не надо меня провоцировать, — сердито сказал он.
Она подошла к столу, налила воды в хрустальный стакан с кусочками апельсина.
Для своих лет мать — это слово и сейчас давалось ему с трудом — выглядела прекрасно. Сейчас ей шел — что бы там ни говорили льстецы — сорок второй год. И при этом она ничем не напоминала ту же женщину, которая была его матерью в то время, когда он жил в богатом пригороде Коса, жил беззаботно и бездумно.
На самом деле той матери из его детских воспоминаний никогда и не было. Как не было и той жизни в богатом пригороде.
Истина, открывшаяся утром двадцать первого дня рождения в монастыре Сато, заключалась в следующем: все воспоминания, касавшиеся его жизни до бегства в Чим, были фальшивкой. Их запихали ему в голову, чтобы тот, юный Че принимал поддельную жизнь за реальную.
Проснувшись в то утро, он понял это с абсолютной ясностью, как и то, что должен был вспомнить все именно в определенный день, двадцать первый день рождения. Настоящие воспоминания вырвались, смыли самые основания прежней жизни и унесли, как бесполезный мусор. Че вдруг узнал, что он вовсе не сын влиятельного купца, а самый обычный бастард, не знающий отца, что его настоящая мать — служительница в одном из многочисленных культов любви, основанных в рамках ордена Манна, и что сам он воспитывался там же, чтобы стать в будущем священником.
Подхваченный волной воспоминаний, ошарашенный, растерянный, Че знал только одно: он должен покинуть Чим и возвратиться в Кос.
Что именно с ним сделали, выяснилось только после возвращения в столицу. Империя просто использовала его в своих целях. Опасаясь рошунов, власти предусмотрительно решили заслать одного из новичков в этот тайный орден убийц, с тем чтобы он не только изучил их методы и обычаи, но и — самое главное — узнал местонахождение монастыря на тот случай, если Империи придется воевать с орденом.
О том, почему выбор пришелся именно на него, Че так и не сказали. Возможно, это произошло случайно. Возможно, в нем заметили некую склонность к такого рода работе. В течение нескольких месяцев он, тринадцатилетний мальчишка, подвергался интенсивному ментальному воздействию: его опаивали наркотиками, доводя до помрачения сознания; его память подавлялась, а прежние воспоминания и впечатления подменялись новыми.
Разумеется, все эти откровения не прошли бесследно, но опомниться ему не дали. Он еще не пришел в себя, не разобрался толком в том, кто он такой на самом деле, как его взяли в оборот имперские Регуляторы. Целый месяц Че допрашивали с применением наркотиков правды и гипноза, выкачивая из него все, до самых мельчайших деталей. Потом ему обрезали кончики мизинцев — это было частью посвящения — и дали понять, что будут довольны, если он последует своему призванию и использует приобретенные навыки ассасина на благо Империи.
Выбирать не приходилось.
— Пить хочешь? — Мать прошла через комнату и протянула ему стакан с водой.
Че кивнул и, приняв стакан, осушил его одним глотком. Во рту остался приятный вкус.
Но мир напоминает о себе даже в редкие мгновения покоя.
«Нужно выяснить, почему они прислали меня сюда, чтобы разыграть убийство моей матери. А она, тупая стерва, настолько слепа в своей преданности им, что всерьез верит, будто они просто играют с нами».
Ему вдруг захотелось схватить ее, встряхнуть, сжать до боли это хрупкое тело и бить, бить по лицу, пока она не очнется.
Но он только откашлялся и спросил:
— Ты как?
— Мм? А, все хорошо, спасибо. — Она уже сидела перед зеркалом, расчесывая свои длинные золотистые локоны частой костяной расческой. Волосы были ее роскошью, атрибутом ее призвания. Она остановилась, поймав в зеркале его отражение. — Правда. У меня все хорошо. И сезон был удачный, фестиваль и все такое... — Расческа наткнулась на неподатливый узелок, и она потянула сильнее. — Я бы даже сказала, лучше, чем просто хорошо. И чувствую я себя прекрасно... как будто помолодела, как будто снова девчонка. А еще меня возжелал один из верховных жрецов. Меня! Ты можешь в это поверить?
— Да. Я даже успел увидеть его голую задницу.
— Райни? Нет, нет. Как ты мог такое подумать. Это так, один из постоянных клиентов. Увы, немного страшноват, но у него и сила, и влияние, и положение. Он дарит мне подарки, мы чудесно развлекаемся в городе. О большем невозможно и просить. — Она немного помолчала, потом снова повернулась к сыну: — Ну а ты? Как ты?
Че почесал локоть.
— Хорошо, — сказал он, отметив про себя, что она даже не вспомнила про его день рождения.
— Кожа выглядит лучше. Та мазь, да? Помогает?
Некоторое время назад она действительно дала ему какую-то новую мазь, которая, по ее уверениям, должна была оказать по крайней мере смягчающий эффект на сыпь, от которой он страдал с самого детства.
Че пожал плечами — сдержанно, расчетливо, как давно уже делал все.
— Жаль, но я никак не могу вспомнить, чем пользовалась, когда ты был ребенком. — Мать с досадой покачала головой. — Просто вылетело из головы. Наверное, старею, да? Ты как думаешь? — Она посмотрела на себя в зеркало.
— Для мелодрамы ты вполне созрела, признаю. И я рад, что у тебя все хорошо. А теперь извини, мне пора идти.
— Так скоро?
— У меня все расписано. На упражнение отводится определенное время. К тому же еще надо выяснить, с какой стати они это затеяли.
Че взобрался на подоконник, но в последний момент обернулся.
— Во всем этом что-то не то. Будь осторожна.
Когда она открыла рот, чтобы попрощаться, его уже не было.
— О...
Она вернулась к прерванному занятию, расчесывая спутанные пряди, тихонько мурлыча под нос и стараясь не обращать внимания на ритмичный стук кровати этажом выше.

— Сделал все по инструкции?
— Да, — ответил Че.
— Отлично. Что еще? Сопутствующие потери?
— Два алтарника. Пришлось устранить.
— Двоих? А как-нибудь обойти было нельзя?
— Это привело бы к потери времени. Я предпочел идти к цели напрямик.
— Как всегда. Боюсь, рошун в тебе неистребим. Ладно. Как твоя мать?
Че отстранился от деревянной панели. Он сидел в алькове в затемненной комнате, затерянной в хитроумном лабиринте нижних этажей Храма Шепотов. Сама ниша была отделана лакированными панелями из темного тика. В задней ее части, на уровне головы, стояла решетчатая ширма. Кто или что скрывалось за ней, оставалось загадкой. Из-за решетки тянуло прохладным сквозняком с легким, острым ароматом, хотя отсутствие звука давало основание предположить наличие там лишь небольшого свободного пространства.
— По-моему, у нее все хорошо, — бесстрастно ответил Че на вопрос невидимого дознавателя.
— Рад слышать. Она хорошая женщина.
Голос за решеткой раздражал своей пронзительностью — казалось, говорящий постоянно на грани истерии. Вообще-то Че различал четыре голоса, и все они действовали как его поводырь, хотя, конечно, он и понятия не имел, кто они такие. Если уж на то пошло, не знал Че и своих коллег-ассасинов, поскольку готовили их раздельно и встречаться позволяли крайне редко.
В ожидании продолжения он подался к разделительной решетке.
— Не хочешь спросить, почему тебя послали туда сегодня?
— А ты хочешь объяснить?
Негромкий смешок.
— Нет, не хочу. Но я знаю того, кто готов удовлетворить твое любопытство, хотя и в свойственной ей иносказательной манере. Она желает поговорить с тобой, Дипломат.
— О ком ты говоришь? — Че постарался не выдать волнения, хотя сердце уже перескочило на учащенный ритм.
— Тебе надлежит незамедлительно явиться в Штормовую Палату. Она ждет.

Че поднимался в дребезжащей кабине, в компании двух алтарников с кинжалами наготове. Судя по характерному запаху, который отчетливо ощущался в ограниченном пространстве, клинки были смазаны ядом. Противовес медленно и натужно тащил скрипящую и лязгающую кабину к самой вершине башни. Остановилась она внезапно, резко, отчего все трое пассажиров пошатнулись. Ожидавший кабину стражник открыл дверцу.
Комнаты на верхнем этаже башни были просторные, по без окон, и звук шагов отдавался эхом под высокими потолками, украшенными гипсовыми фризами с изображением лиц, передающих самые разные эмоции. На сверкающих полах полированного дерева лежали шкуры экзотических животных, мертвые глаза которых молча взирали па проходящих по ним. Мебели было немного. Свет как будто растворялся в тяжелом, спертом воздухе.
Из-за закрытой двери, охраняемой вооруженными алтарниками, доносились приглушенные голоса. Расплывающиеся лениво дымки разносили запах наркотиков и стекались к желтым газовым фонарям, развешанным вдоль закрытых панелями стен.
К самой Штормовой Палате вели широкие ступеньки из пронизанного розовыми прожилками мрамора. По обе стороны каждой ступеньки стояли алтарники с мечами, обнаженные клинки которых, согласно дворцовому церемониалу, полагалось держать на сгибе левой руки. Здесь сопровождавшие остановились, жестом предложив Че пройти дальше одному. Он поднялся по ступенькам.
Глаза стражников за прорезями масок казались неподвижными, стеклянными. Сами они походили на статуи и как будто даже не дышали — лишь внимательный взгляд мог заметить, как поднимается и опускается обнаженная грудь. Наверху путь ему преградила украшенная рельефами чугунная дверь. Стоявшая здесь женщина-стражник повернулась и ударила в нее закованным в тяжелую перчатку кулаком. После недолгой паузы дверь скрипнула и отворилась вовнутрь. Из комнаты вырвался ураган звуков: щебет птиц, шум падающей каскадами воды, музыка и смех. Возникший на пороге престарелый жрец согнулся в поклоне.
Че вошел, не зная, чего ожидать.
Высокие, от потолка до пола, окна шли по всему периметру круглой комнаты, открывая широкую панораму неба. Сейчас эта панорама заключала в себе белые облака и легкий осенний дождик.
Че обвел комнату беглым, но цепким взглядом — как и учили его на протяжении многих лет, — вобравшим важнейшие детали. По правде говоря, Штормовая Палата представлялась ему несколько другой — может быть, более сумрачной. Более строгой. Религиозного духа здесь почти не ощущалось. Открытое пространство располагало к непринужденности. В центре бодро потрескивал каменный камин с металлическим дымоходом, проходившим через основание надстроенного над ним основания верхнего этажа, ограниченного тонкими деревянными стенками. Попасть туда можно было по ступенькам. Скорее всего, решил Че, там находились комнаты отдыха, что подтверждали проникающие сквозь стенки птичьи голоса.
Уютное пространство вокруг камина заполняло обтянутые кожей роскошные кресла, одинаково повернутые к стойке с большой, подробной картой Империи. Расположившись в креслах и положив ноги на мягкие скамеечки, жрецы потягивали крепкие напитки, курили и негромко переговаривались. Сновавшие между ними слуги предлагали собравшимся фрукты, морепродукты и чаши с наркотиками. Че знал, что языки у слуг отрезаны, а барабанные перепонки проколоты. Что касается самих собравшихся у камина жрецов, то все они были ему знакомы.
Че был Дипломатом, имперским ассасином, и в ходе многочисленных так называемых переговоров ему приходилось встречаться со многими влиятельными деятелями Империи. Знать этих людей он должен был хотя бы уже потому, что в один прекрасный день ему могли приказать убить любого из них.
Большинство состояли в чине генерала, а потому на их лицах не было тех украшений, которые носили обычно жрецы Манна, за исключением серебряного конуса в левой брови. Такой конус носили все военные, в том числе и сам Че. Их традиционные сутаны отличались простотой и непритязательностью, что никак не относилось к тем, кто их носил.
Че прошел взглядом по лицам. Генерал Спарус, Орленок, — невысокий, спокойный, сдержанно напряженный, — лишь недавно вернулся из Лагоса, где руководил подавлением восстания и где оставил левый глаз. Теперь пустую глазницу прикрывала — в угоду приличиям — черная повязка. Следующим был генерал Риктус с обожженными до безобразия лицом и руками и черными волосами, горчащими клочками над ушами, которые представляли собой не более чем рваные ошметки. Рядом с ним сидел генерал Романо, еще молодой, во внешности которого проскальзывало даже что-то мальчишеское, хотя он и был опаснейшим человеком в этом собрании и одним из самых алчущих претендентов на трон. И наконец, генерал Алеро, ветеран Газнийской кампании, присоединивший к Империи больше территорий, чем кто-либо другой, за исключением только лишь генерала Мокаби.
Все эти люди считались возможными соискателями трона, ключевыми игроками в осторожной, но смертельно опасной игре, служившей фоном для всего происходящего в Империи. За каждым стояла своя группировка. Империя Манна была еще относительно молодой, и забраться на трон мог каждый, кому хватило бы дерзости и решительности. Живым свидетельством этому служила нынешний Матриарх.
Кроме перечисленных выше, в комнате было еще трое. Юный Киркус, единственный сын Матриарха, сидел, сгорбившись, в кресле. Неподвижные, полуопущенные глаза его оживали тогда лишь, когда в поле их зрения попадал генерал Романо. Бабушка Киркуса, мать Сашин, спала, как могло показаться, в глубоком кресле. У ног ее, обутых в сандалии, лежали несколько чешуйчатых ящериц с ошейниками из золотых цепочек. Последней была сама Матриарх, Сашин, которая стояла перед картой с кубком в руке.
Длинное зеленое платье свободного покроя было открыто от горла до лодыжек, за исключением талии, где полы соединял пояс из того же материала. При каждом ее движении в разрезе что-то мелькало: то живот, то лобковые волосы, то грудь. Меньше всего внимания доставалось лицу, простоватому и не отличающемуся красотой: темные глаза посажены слишком близко, крючковатый нос слишком длинный. И все же было в ней что-то привлекательное. Может быть, манера держаться и подавать себя — так, словно мир целиком принадлежит ей и она может делать с ним все, что угодно. Или, может быть, улыбка, которой Матриарх пользовалась слишком часто.
— Но возможно ли достичь цели до наступления зимы? — спросила она старика Алеро, рассматривая карту.
Генерал пожал плечами:
— Только в том случае, если мы займемся этим незамедлительно и прекратим спорить из-за мелочей. — Он обвел взглядом своих более молодых коллег. Разговоры прекратились.
— И вы по-прежнему уверены в успехе?
Алеро заговорил медленно, подбирая слова тщательно, как человек, у которого на ладони несколько монеток, и ему не хочется ошибиться и отдать лишнее.
— Да, я так считаю, но лишь при условии, что нам будет сопутствовать удача. Слишком многое может пойти не по плану, и слишком мало пространства для маневра. Если все сложится как надо, мы, несомненно, одержим решающую победу. Свободные порты будут нашими. Если же мы потерпим неудачу... — генерал покачал головой, — тогда снова повторится Корос.
В наступившей тишине было слышно, как стучит в окно дождь. Че оставался на месте, краем глаза наблюдая за порхающими по комнате птичками. Молчаливый слуга проворно убирал тряпочкой упавшие на пол комочки помета.
— Я все так же полагаю, что это безумие, — первым подал голос Спарус, Орленок. Все повернулись к нему.

Скрипнула кожа. Генерал глубоко затянулся. Остальные ждали. — Две самостоятельные морские операции против Свободных портов и вдобавок самый важный компонент, вторжение с моря в сам Хос, — а ведь зима уже не горами. При этом расчет строится на том, что наши наземные силы беспрепятственно достигнут Хоса, что противник поверит нашим отвлекающим маневрам, что наш флот избежит столкновений в море. Игра сама по себе достаточно большая. Но даже если все сработает, а наша наземная операция сорвется, кампания безнадежно увязнет до самой весны. Мерсианцы получат передышку, а наш Первый экспедиционный корпус окажется в западне, из которой нет выхода. Это будет похуже Короса. — Его единственный глаз блеснул, взгляд уперся в Сашин. — И вот что я скажу. Если кампания провалится, вы лишитесь трона.
— Это угроза? — вмешался Романо, но Спарус пропустил ремарку мимо ушей. Взгляд его не дрогнул. Все понимали — сказанное стариком правда. Маннианский орден презирал вождей, проигравших на поле сражения или выказавших малейший признак слабости. От таких избавлялись, причем довольно быстро.
Легко скользнув над полом, Матриарх подошла к Спарусу, коснулась его руки ухоженными пальцами, коротко улыбнулась и повернулась к остальным. Движение получилось столь стремительным, что одна ее грудь бесстыдно выглянула из-под тонкого шифонового платья.
— Ну? — обратилась она к генералам.
Первым свой изуродованный шрамами рот открыл Риктус.
— Спарус прав, — прошамкал он обожженными губами. — План чересчур рискованный. Не могу поверить, что наше положение настолько уж отчаянное. Предлагаю сосредоточиться на осаде Свободных портов. Если мы не дадим им вздохнуть, если перекроем все торговые пути, они в конце концов сдадутся.
— Нет, — жестом остановила его Матриарх. — У меня были веские причины требовать решения мерсианской проблемы, и эти причины не устранены до сих пор. Десять лет мы пытаемся задушить их торговлю и стучимся в их двери. Тем не менее Свободные порты выстояли. Их стойкость, их дерзость — пример для других, кто вот-вот наберется смелости для открытого противостояния. Нам необходимо покончить с мерсианцами. Быстро и решительно, чтобы никто не счел Империю слабой. Следовательно, Хос должен быть взят. Когда это случится, остальные Свободные порты либо покорятся, либо погибнут от голода.
Матриарх снова повернулась к карте, изучить которую Че успел за то время, что она говорила. Грубо проведенные карандашные линии обозначали маневры флотов и наземные операции. Два флота угрожали западным островам Свободных портов — один курсировал вдоль архипелага, другой сосредотачивался возле Миноса. Третий флот, судя по значку на карте, находился восточнее. Жирная стрелка перечерчивала море от Лагоса к Хосу. Матриарх ткнула в нее пальцем:
— По предложению Мокаби Шестая армия остается в Лагосе. Они только что подавили восстание и еще не остыли. Она будет нашим сюрпризом врагу. Так считает Мокаби, а уж он в таких вещах разбирается. Мы укрепим Шестую тем, что сможем собрать, создадим Первую экспедиционную группу и морем переправим ее под Хос.
— Но, Матриарх, — прохрипел Риктус, — даже если нам удастся отвлечь их Восточный флот кампаниями на западе, мерсианские эскадры, охраняющие сейчас занзахарские конвои, останутся на месте, и рассчитывать на то, что они снизят активность, не приходится. Наш флот в Лагосе состоит преимущественно из транспортных и торговых судов и всего лишь двух боевых эскадр. Как уже отметил Спарус, прикрыть Экспедиционный флот будет практически невозможно. Полудюжины вражеских эскадр вполне достаточно, чтобы вся экспедиционная группа упокоилась на дне Мидереса.

Улыбка тронула губы молодого генерала Романо, резко, словно изготовившийся к прыжку хищник, подавшегося вперед.
— Не забывайте, что таких крупных флотов, которые представляют собой наши два флота прикрытия, в этой войне еще не было. Мерсианцам придется сильно напрячься, чтобы противостоять им. Им ничего не останется, как отправить Восточный флот на запад.
— Так говорит знаток морской стратегии, — подал вдруг голос Киркус.
Романо бросил в его сторону злобный взгляд.
— Задача Экспедиционного флота — не позволить вовлечь себя в какие-либо стычки, — снова заговорила Сашин. — Его задача идти напрямик к Хосу, пробиваясь через заслоны, жертвуя, если понадобится, боевыми кораблями сопровождения. Главное для него — доставить армию к месту назначения.
— Мокаби рассуждать легко, — вмешался старик Спарус. — Сиди у себя на вилле в Палермо да разыгрывай кампании на бумаге, как будто ты самый главный. Осуществить такое предприятие в действительности — совсем другое дело.
— Он согласился, если мы дадим добро вернуться к настоящей работе, — сообщила Сашин.
— Да, конечно, и возглавить свою любимую Шестую армию, которая преспокойно отдыхает вдалеке от Бар-Хоса. Если Экспедиционная группа возьмет город с тылу, им останется только распахнуть ворота, чтобы он прошел по улицам под знаменем триумфа. Если же не получится, что ж, виноватым будет кто-то другой, а наш герой преспокойно вернется в свое поместье.
— Мокаби готов взять на себя полную ответственность за все предприятие, — возразил Алеро, давний товарищ отсутствующего генерала. — И рисковать головой, как и любой из нас.
— Тогда почему бы ему не возглавить Экспедиционную группу? Но ведь такого желания он не изъявил. И я понимаю почему. Я бы и сам не встал во главе столь безумной кампании.
Сашин допила, что оставалось, и передала кубок проходившему мимо слуге.
— Жаль, Спарус. Я-то надеялась, что вы пойдете со мной.
— Матриарх?
— Я сама буду сопровождать Экспедиционную группу.
Легкий шорох удивления прошел по комнате. Че, присутствие которого по-прежнему оставалось незамеченным, затаил дыхание.
— Как вы правильно заметили, — продолжала Сашин, и взгляд ее метнулся от молодого Романо к толстяку Алеро, — моя судьба зависит от исхода этой кампании. Следовательно, я сама должна быть там — потрясая, так сказать, копьем.
— Это безумие. Вы не можете так рисковать собой.
— Вся моя жизнь — риск, и вы, Спарус, прекрасно это знаете. Хотите, чтобы ваша Матриарх вышла из этого испытания целой и невредимой, — идите со мной.
Романо наблюдал за происходящим с явным удовлетворением, но тут Сашин повернулась к нему:
— Вы тоже, Романо. Спарус возглавит Экспедиционные силы, вы же будете его первым заместителем.
Молодой генерал выпрямился так резко, что невольно стряхнул на пол пепел с кончика хазии.
— Алеро, Риктус, каждый из вас возглавит один из флотов прикрытия. Ваша задача — устроить здесь бурю, отвлечь неприятеля и дать нам возможность проскочить мимо. Так все и будет.
Киркус снова оживился и даже подался вперед.
— Я тоже хотел бы пойти с тобой, мама.
— Ты не пойдешь, — твердо ответила она. — Ты останешься здесь, в Храме, до тех пор, пока мы не решим другую нашу проблему.
При этих словах Матриарх впервые посмотрела на Че, который невольно вытянулся по стойке «смирно» под ее пристальным взглядом.
— И сколько это продлится? — возмутился Киркус. — Сколько мне сидеть здесь?
— А вот об этом, сын мой, нужно было думать раньше, когда ты исполнял свой Кулл и безрассудно пользовался привилегиями своего положения.
Ответ обиженного юнца заглушил сухой громкий треск. Внимание присутствующих, включая Че, переключилось на его источник. Сначала Че решил, что это, должно быть, керидо, сидевший до последнего времени на полу и всецело увлеченный куском мяса. Но нет, звук исходил от старухи, матери Сашин, которая вмешалась в разговор, не подняв головы и не открыв даже глаз.
— Мальчик поступил правильно, — проскрипела жрица. — В полном соответствии с учением Манна. Не вини его за это, дочь моя.
Матриарх шумно выдохнула.
— Пусть так, но он все равно останется здесь и ни шагу за пределы Храма не сделает. — Рубанув ладонью воздух, она отсекла дальнейшие протесты сына.
Столь откровенное проявление недовольства охладило даже Киркуса, который счел благоразумным промолчать, хотя лицо его и вспыхнуло от прилившей крови.
— А теперь прошу меня извинить, — продолжила Матриарх и, оставив генералов, направилась к окну. — Следуй за мной, — коротко бросила она, проходя мимо Че.
Пройдя за раздвижную стеклянную дверь, они оказались на открытой террасе, кольцом обвивавшей всю башню. Стоявшие в кадках растения трепетали и гнулись под неослабевающим натиском холодного ветра, который, стоило лишь закрыть дверь, тут же бросил в лицо пригоршню дождя.
— Ты, наверное, задаешься вопросом, почему я позволила тебе присутствовать при нашем разговоре.
— Нет, Святейший Матриарх, — машинально соврал Че. Признаваться в недоверии, пусть даже по такому ничтожному поводу, к начальству было опасно, и он прекрасно это знал. Такое недоверие, или даже сомнение, расценивалось как потенциальное предательство.
Сашин посмотрела на Дипломата оценивающе, словно проверяла степень его искренности.
— Хорошо. Все инструкторы уверены в твоей преданности. Возможно, они даже правы.
Он наклонил голову, но промолчал.
— Хочешь знать, зачем я послала за тобой?
— Да, — ответил он, не поднимая головы.
— Тогда буду говорить просто. — Она кивнула через плечо. — Мой сын, Киркус, убил носителя печати.
Лишь теперь Че посмотрел на Матриарха. Сашин была выше его, как, впрочем, и большинство людей.
— Моя мудрейшая мать даже не попыталась его остановить. Она всегда считала, что рошуны не представляют для нас серьезной угрозы. — Ветер распахнул платье, и струйка, сбежав между грудями, стекла по животу к темным волоскам лона. — Несколько дней назад мы захватили троих, когда они пытались пробраться к моему сыну. Двое отвлекли внимание стражей, и третий почти достиг цели, хотя мы и успели загнать его в угол. Мне доложили, что он покончил с собой. За ними, несомненно, последуют другие.
— Понятно, — пробормотал он. Сердце уже забилось чаще. Кровь пульсировала в кончиках пальцев.
— На самом деле?
— Да. Вы же знаете, что я сам проходил подготовку в ордене рошунов — меня отправляли туда, вероятно предвидя нечто подобное.
— Тогда ты знаешь, почему я послала за тобой.
Отчаянно зачесалась шея, но Че подавил естественный порыв и повернулся лицом к ветру. Холодные капли ударили в глаза, но и ослабили зуд.
— Вы хотите, чтобы я провел вас туда, где находится монастырь. Вы хотите уничтожить орден, прежде чем орден уничтожит вашего сына.
— Верно. — В ее голосе Че уловил улыбку. — У меня есть отряд прекрасных штурмовиков, и они уже готовы отправиться с тобой. Ты доставишь их в Чим и отведешь к монастырю, воспользовавшись растением, о котором я слышала.
— Готовы ли они следовать через горы за человеком, который может показаться им безумцем?
— Им известно о том секрете, который спрятан у тебя в голове. Они готовы ко всему. Отыскав монастырь, они убьют всех, кого обнаружат там, и сожгут все дотла. Никто не должен выжить.
Че медленно вдохнул, пытаясь достичь состояния опустошенности.
Она прищурилась и наклонилась ближе.
— Может быть, тебя что-то беспокоит?
— Не думаю.
— Может быть, ты еще чувствуешь в себе остатки верности прежним друзьям?
Вот как. Теперь все начинает обретать смысл.
— Святейший Матриарх, я верен только Манну.
Она заглянула ему в глаза, в самую их глубь, а он поймал себя на том, что чешет руку, но останавливаться не стал, опасаясь выдать себя.
Сашин выпрямилась.
— Понимаю. А теперь скажи мне, вы с матерью близки?
Че перестал чесаться. Вытерев лицо, он выиграл несколько мгновений.
— Не могу сказать, что мы как-то особенно близки. Мы не виделись восемь лет, пока я был в Чиме.
— Тем не менее она, как мне сказали, питает к тебе теплые чувства.
— В таком случае вы знаете больше меня.
— Конечно. Как-никак, я же все-таки Святейший Матриарх. — Она улыбнулась и с чувством добавила: — Но еще и мать. Можешь не сомневаться, она до сих пор любит своего единственного сына.
Сашин обернулась и взглянула на Киркуса. Когда же она снова посмотрела на Че, в глазах ее не было ни тепла, ни нежности.
— На твоем месте я бы очень дорожила этими отношениями. Такие узы ценятся высоко. Иногда сохранить их может только наша верность.
Че услышал едва замаскированную угрозу и отвел глаза. Ветер трепал растения в кадках, и они бились в оконное стекло.
Проследив за его взглядом, Сашин протянула руку и грубовато расправила листок на ближайшем кустике.
— Итак, мы поняли друг друга?
К горлу подступил комок, но Че заставил себя согласно склонить голову.
— Вот и отлично. Действуй немедля. Возвратись к своему инструктору. Все нужные распоряжения он уже получил.
Сашин повернулась и открыла стеклянную дверь. Че наблюдал за ней из-под полуопущенных ресниц. Она вдруг остановилась и, обернувшись, посмотрела на него:
— И вот что, Дипломат...
— Да, Матриарх?
— Никогда больше мне не лги.

Глава 20 
ВПЕЧАТЛЕНИЯ ОТ КОСА

Менее всего толпившиеся на палубе люди ожидали услышать винтовочный выстрел. На мгновение пассажиры замерли и притихли, а потом ринулись к правому борту «Матери Розы», как будто судно накренилось вдруг под напором штормовой стихии.
Толкаясь, привставая на цыпочки, они всматривались в ленивые воды бухты. Там, внизу, недалеко от корпуса шлюпа, кто-то барахтался. И не просто барахтался, но плыл, демонстрируя упорство и решительность человека, в полной мере сознающего грозящую опасность.
— Там человек. — Взглянув на пристань, Нико увидел дымок, все еще поднимающийся от дула винтовки, которую держал солдат в белой кирасе.
— Да, — отозвался стоявший рядом Эш. — Вижу.
Пока солдат в кирасе, переломив винтовку, вставлял новый патрон, рядом с ним появился другой стрелок, с арбалетом. Первый снова выстрелил.
Сначала Нико увидел всплеск. Пуля вошла в воду рядом с головой пловца, но тот, похоже, ничего не заметил.
— Что он делает?
— Этот человек — раб, — объяснил Эш. — В Косе рабов больше, чем свободных. Говорят, их здесь около миллиона или даже больше. Этот бедолага, похоже, решил сбежать с острова на каком-нибудь корабле.
— Если так, то получается у него не очень.
Эш задумчиво посмотрел на ученика:
— Может, прыгнешь и покажешь, как нужно?
Еще выстрел. Нико поискал глазами всплеск, но ничего не нашел. Он посмотрел на пловца — тот медленно переворачивался, а из раны у него на затылке медленно вытекала ярко-розовая кровь. Через несколько секунд беглец уже просто покачивался на воде лицом вниз.
— Они убили его! — воскликнул Нико.
— Ты же не думал, что они стреляли шутки ради.
— Но...
— Он рискнул, — негромко сказал Эш. — Ему не повезло. Идем, надо убраться с корабля, пока остальным не наскучило пялиться на мертвеца. — Старик взял его за рукав и потащил к трапу.
Через минуту они уже спустились на пристань с тяжелыми дорожными мешками за спиной. Нико тащился за Эшем, как полусонный. Они вышли из Чима восемь дней назад, и еще на подходе к Первой бухте великого города у Нико захватило дух от открывшейся на горизонте величественной панорамы. Кос был самым большим городом известного мира, превосходя по численности населения даже древний Занзахар на дальнем берегу Мидереса. Таких высоких зданий Нико еще не видел. Теснясь, как деревья в лесу, сбившись в огромные кварталы, они тянулись в небо и смотрели на мир темными окнами. Плотность построек возрастала к центру города, где остроконечные башни храмов утыкались в подбрюшье низких серых облаков. Само их существование представлялось физически невозможным даже после того, как Эш рассказал о каких-то стальных скелетах и удивительном веществе, похожем на жидкий камень. Еще более странными выглядели фигурки, мелькавшие между шпилями башен, — люди с искусственными крыльями, с серьезным видом объявил Эш. Невероятно. Но, с другой стороны, разве не все возможно в этом чужом, непонятном, медленно приближающемся к покачивающемуся носу корабля городе?
И вот теперь, глядя на пса, тянущего к берегу мертвеца, на забитую шумной толпой пристань, одну из многих на острове Кос, Нико снова и снова спрашивал себя: что же он тут делает?
В этом столпотворении он чувствовал себя муравьем. Сразу за растянувшимися вдоль восточной набережной складами вставали высоченные здания. Сотни дымовых труб изрыгали в воздух черный дым. Следуя молчаливым указаниям Эша, державшего руку на его плече, Нико пробился вперед. Они миновали группу солдат, расположившихся на каких-то ящиках, подошли к открытому с одной стороны зданию и оказались в просторном помещении с высокой покатой крышей из закопченного стекла и металлических балок. Разговаривать здесь было невозможно из-за невообразимого шума. Ничего не соображая, Нико остановился перед преградившим дорогу высоким столом.
— Следующий! — крикнул сидевший за столом усталый чиновник в белой рясе и махнул рукой. В другой руке он держал тряпицу, в которую и уткнулся покрасневшим носом, когда Эш подошел ближе.
Стол был настолько высокий, что чиновник смотрел на них сверху вниз.
— Что будете декларировать? — простуженным голосом осведомился он.
— Ничего. Я — инструктор по рукопашному бою, — объяснил скороговоркой Эш, поправляя помявшуюся за время путешествия тунику. — Буду работать в Академии Ул Сун Хуана. Со мной ученик.
Нико вымученно улыбнулся, подтверждая сказанное.
— Оружие с собой есть?
Эш поднял кофр.
— Ладно, ладно, хорошо, — отмахнулся чиновник, думавший, похоже, только лишь о постели и миске горячего супа. — С каждого прибывающего на остров с оружием взимается дополнительный сбор в размере одного марвела. Еще два — по одному с каждого — за въезд в город. Еще один — административные расходы. Всего получается четыре. — Он протянул руку.
Эш положил на ладонь четыре монеты, и чиновник сделал вид, что проверяет их на зуб, после чего опустил одну монету в карман, а остальные в прорезь на столе. Потом он нацарапал что-то на листке и небрежно бросил его Эшу.
— Добро пожаловать в Кос. — Он потянул за рычаг, и закрывавшая проход решетка, лязгнув, поднялась. — Следующий!

Солнце спряталось за тяжелыми тучами, так что Кос встретил гостей холодной погодой. Углубляясь в лабиринт улочек и переулков, Эш и Нико старались не удаляться от набережной.
Высившиеся по обе стороны здания были сложены из кирпича, а не из камня. Повсюду, куда ни посмотри, виднелись краны. Старые дома либо сносились, и на освободившемся месте тут же возводились новые, либо надстраивались. Вдоль улиц висели флаги с изображением красной руки Манна, еще выше трепетали на ветру вымпелы, и казалось, что город готовится к какому-то большому празднику. Фасад одного здания украшало полотно с изображением здравствующего Матриарха, в некоторых местах кварталы соединяли транспаранты с одним-единственным словом — «Ликуй!».
Нико всегда считал Бар-Хос большим городом, но он не шел ни в какое сравнение со столицей Империи. Народу на улицах было столько, что свободного места просто не оставалось. Здесь демонстрировали себя наряды и моды всего известного мира: свободные шелка заморских гостей, меха далекого севера, одежды из полосатой, белое с черным, кожи зела, дождевики из промасленного холста, накидки из перьев с высокими капюшонами и, прежде всего, красные рясы. И все же преобладающим цветом был желто-коричневый, предписанный для рабов, которые передвигались по городу либо небольшими группами, либо в одиночку, с тюками и узелками. Вдоль обочин дорог дети собирали в ведерки свежие «лепешки». С высоких балконов храмовых башен вещали священники, хриплые вопли которых усиливали мегафоны. В клетке, подвешенной к стоящему на перекрестке столбу, сидел, свесив ноги, голый преступник, время от времени метавший в неосторожных прохожих комочки собственных экскрементов.
Стоял сезон дождей, и, словно желая напомнить об этом, на город обрушился ливень. На улицах сразу же стало свободнее — прохожие бросились искать убежище.
— По-моему, мы ходим кругами, — пожаловался, утираясь, Нико.
— Так и есть. Возможно, за нами следят, и в таком случае от слежки нам придется в должное время избавиться.
— Следят?
— Да. Кос — город, пораженный паранойей. У священников здесь есть своя тайная полиция, Регуляторы. Подозреваемых в предательстве или ереси арестовывают и бросают в тюрьму. Людям платят за доносы на соседей. Теперь, когда над Киркусом нависла угроза вендетты, а они знают об этом после нашей первой неудачной попытки, Регуляторы наверняка удвоили бдительность. Не исключено, что следят за всеми прибывающими в город.
— Значит, опасность есть и сейчас?
— Мы здесь в постоянной опасности. Послушай меня, Нико. Пока мы здесь, слушайся меня беспрекословно, делай, что я скажу, без расспросов, без споров, без рассуждений. Если что-то случится, если мы попадем в беду, твое дело — заботиться о собственной безопасности. Что бы ни произошло со мной — уходи.
Разумеется, уверенности такие слова не добавили. Нико то и дело оглядывался, посматривал по сторонам, так что в конце концов Эш попросил его не вертеть головой и не привлекать к себе ненужного внимания. Ливень не ослабевал, и они уже промокли до нитки.
— От этого дождя у меня в глазах щиплет, — пожаловался Нико, догоняя Эша после того, как ему лишь в последний момент удалось увернуться от проезжавшей мимо повозки. — И привкус во рту какой-то неприятный.
— Здесь само небо отравлено. Это из-за угля. В сухую погоду над городом обычно висит вонючий дым. Его называют здесь Бааловым Туманом в память о древнем царе, страдавшем от вздутия живота. Говорят, со временем к этому привыкаешь.
В последнем Нико сильно сомневался. Он покорно тащился за стариком по улицам чужого, странного и удивительного города, стараясь не обращать внимания на усиливающееся болезненное ощущение пустоты в желудке — завтрак они пропустили.
Наконец они остановились у постоялого двора, хостальо, приземистого здания из старого серого кирпича, с грязными, закопченными окнами и шелушащейся краской на сгнивших рамах. Футах в тридцати над землей красовалась огромная вывеска с изображением кровати и смелой надписью на торге — «Хостальо эль Парадизио».
— Подойдет, — решил Эш. — Других в этом квартале не найти.
Оставляя за собой мокрый след, они подошли к стойке и записались под вымышленными именами. Читавший газету служитель бросил на гостей равнодушный взгляд и снова погрузился в чтение.
— Свободные комнаты на четвертом этаже. Поищите там. После девяти — никаких посетителей. Пищу в комнате не готовить. Огня не разводить, даже свечи не зажигать. И, — он поднял наконец голову, — мусор в окно не выбрасывать. В полу есть помойная дыра. Заведение у нас приличное, и непорядка мы не допускаем, понятно?
— Приличное заведение достойно соответствующего уважения, — сказал Эш и сжал кулак. На раскрытую замусоленную страницу упала грязная, серая капля. Служитель торопливо захлопнул журнал и, шумно фыркнув, объявил сделку завершенной. Эш и Нико направились к лестнице. Служитель проводил их косым взглядом.
Чтобы найти свободную комнату, требовалось отыскать дверь с торчащим из замочной скважины ключом. Таковая, как им и было сказано, обнаружилась на четвертом этаже. Однако предпринятая Нико попытка повернуть ключ успехом не увенчалась.
— Отойди, — сказал Эш.
Замочная скважина находилась не в самой двери, а в закрепленной на раме крепкой металлической коробке. Прежде чем браться за ключ, Эш опустил монету — целый серебряный марвел, поскольку мелкие монеты просто проваливались и выскакивали внизу — в узкую щель на этой коробке.
Судя по звуку, марвел укатился куда-то вниз по некоему канальцу внутри самой стены. В коробке что-то щелкнуло, ключ повернулся, Эш вынул его и толкнул дверь.
Комната — применить это слово к данному помещению можно было только с изрядной долей иронии — представляла собой крохотную каморку с двумя откидными полками, одна над другой. Обе находились в сложенном состоянии. Эш снова бросил монетку в щель соответствующей коробочки, опустил полку, устало сел, держа на коленях свой кожаный дорожный мешок, и тяжело, по-стариковски, вздохнул.
Закрыв дверь, Нико прошел к единственному окну и поставил на пол мешок. В комнате пахло мадией, потом и сыростью. Судя по всему, ее давно не проветривали. Он попытался открыть ставни, но они не поддавались.
— Возьми. — Эш хмуро протянул ему четвертак. Отыскав взглядом уже знакомую коробку, прикрепленную в данном случае к оконной раме, Нико бросил в щель очередную монетку и, дождавшись щелчка, потянул ставни. Увы, вид не порадовал — грязная, закопченная, со следами птичьего помета кирпичная стена здания на противоположной стороне улицы, до которой было не больше семи футов.
Раскрытые окна напротив предлагали ограниченный набор картинок: спины сидящих на стульях людей, бледные лица, неясные мелькающие фигуры... Воздух с улицы принес не свежесть, а вонь и звуки города. Нико перегнулся через подоконник — кучки мусора, лужи. Он повернул голову влево, но увидел лишь такие же улочки, уходящие к заливу и Первой бухте.
Пока Эш раскладывал вещи, Нико еще раз прошел взглядом по окнам напротив. В одном сидевший на стуле старик строил что-то из спичек.
Нико отвернулся. В чахлом дневном свете убожество комнаты проступало с еще большей очевидностью.
— Когда мы встретимся с Барахой и Алеасом?
— Завтра. — Рядом с умывальником Эш аккуратно положил завернутые в тряпицу кору для чистки зубов и мыло. — Но сначала встретимся с нашим агентом — надо убедиться, что они добрались благополучно.
— Можно и сейчас сходить.
— Нет. Подождем, пока стемнеет.
«Чудно», — подумал Нико. Перспектива провести в этой каморке полдня, маяться, не зная, чем себя занять, совсем не радовала.
— Вы ведь уже бывали в Косе. Могли бы показать мне город.
— Вот. — Эш протянул ему одну из миниатюрных книжиц, которые носил в дорожном мешке. — Не знаешь, куда время девать, — почитай. А я пока вздремну.
Нико посмотрел на книжку, но брать не стал. Наверное, стихи. Эш постоянно читал эту чушь.
— Честно говоря, я уж лучше буду ногти себе вырывать.
Эш лишь поднял бровь и положил книгу на кровать. За время путешествия он несколько раз предлагал ученику почитать и каждый раз, когда Нико отказывался, реагировал на это с неизменным равнодушием. Сейчас, однако, последовало продолжение.
— А ведь ты, парень, читать-то не умеешь?
Нико отвел глаза.
— Конечно, умею. Просто не хочу.
— Нет. Может быть, отдельные слова, но не по-настоящему.
Нико схватил книжку:
— Хотите, чтобы я почитал? Ладно... вот здесь... — Он прищурился, рассматривая слова на корешке. — «Зов... Херона...» — Он открыл первую страницу. — «Со...брание раз...мыш...лений от...» — Набранные изящным черным шрифтом, слова начали разъезжаться, кружиться, расплываться. Как всегда. Нико моргнул. Бесполезно. — Он раздраженно захлопнул книжку и бросил на кровать. — Я уже пробовал. Ничего не получается. Эти слова... они то сливаются, то прыгают. Вот когда артисты что-то разыгрывают, там все понятно, а в книгах...
— Понимаю, — кивнул Эш. — У меня такая же проблема.
— Но ты же все время читаешь!
— Да, теперь читаю. Но в детстве у меня были большие трудности с книгами. Я боялся книг, боялся слов. Такое бывает. Просто некоторые с этим рождаются. Но это не значит, что мы не должны читать. Да, трудно. Надо практиковаться. Не спешить. Иди сюда. Садись. Я тебе покажу.
Нико предпочел бы сбежать, смыться, но за спиной было окно и ничего больше. Эш открыл книжку и, заметив, что ученик прилип к подоконнику, покачал головой.
— Поверь мне. Уметь читать — ради этого стоит постараться.
— Но у тебя одни только стихи. Скучно.
— Чепуха. Поэзия — это то, чем мы живем, чем дышим. — Старик перевернул страницу, прошел глазами по строчкам, послюнявил палец и пролистал дальше. — Вот, послушай. Так пишут стихи на хоншю. Автора зовут Иссеа, и он говорит об одиночестве в ночи.

Горное озеро 
Пьет луну,
Пьет меня.

Старик посмотрел на Нико:
— Чувствуешь? Одиночество?
— Прочитай еще раз. Оно такое короткое, что я даже не понял, где начало. —Тем не менее Нико подошел к кровати, сел рядом с Эшем и посмотрел на черные значки.
Эш положил книгу ему на колени:
— Попробуй, прочти сам. Не торопись.
Нико начал читать. Осторожно, медленно проговаривая каждое слово. Когда буквы поплыли, он заставил себя расслабиться. Он мог читать, когда хотел, но процесс отнимал слишком много сил, а собственная неумелость раздражала и злила. С короткими стихами получалось легче, язык был прост, слова окружало большое свободное пространство. Нико поймал себя на том, что читает вслух.

В дверном проеме
Пространство
Испуганной птахи.

— Видишь? Ты хорошо читаешь. Да, это трудно, но возможно.
— Эти стишки, они или доходят сразу, или совсем не доходят.
Эш кивнул.
— Возьми эту книжку. Считай ее частью своего образования.
— Спасибо. У меня никогда не было книжек. — Нико осторожно погладил кожаный переплет и поднялся. — А теперь, ради всего святого, давайте пойдем куда-нибудь или что-то сделаем.

Глава 21 
РАЙ-ГОРОД

Часы на розовом фасаде местного маннианского храма показывали три пополудни. Нико и Эш перекусили в таверне, взгромоздившись на высоченные табуреты у самого окна раздачи, где у клиентов принимали заказы и через которое можно было увидеть потных поваров, работающих в крохотной, душной кухне. Ели молча, налегая на лапшу под острым соусом. Низкое небо сыпало дождем, и вода постоянно стекала с провисшего навеса над их головами. Эш, несмотря на очевидную усталость, не забывал наблюдать за окружающими, но заметил он какие-то признаки слежки или нет, осталось неизвестным — результатами наблюдений старик не поделился.
Внимание Нико привлек храм напротив. Не люди, входившие в него и выходившие, но само здание. Ничего подобного он прежде не видел, поскольку оно представляло собой, по сути, каменную спицу, дерзко возвышающуюся над окружающими приземистыми строениями. Сам факт того, что сооружение из стали и жидкого камня, столь тонкое и высокое, вообще может стоять, оставался для него неразрешимой загадкой.
— Я в Косе, — пробормотал Нико негромко, словно разговаривая сам с собой. — Сижу, ем лапшу и понимаю, что совсем не знаю этих людей. Знаю только, что для меня, мерсианца, они — враги, а значит, их надо бояться.
Эш неторопливо прожевал. Проглотил.
— Они — самые обычные люди. Просто зашли в своих обычаях слишком далеко. В некотором смысле они — больные. Больные духом. — Он шумно втянул в рот еще одну полоску лапши и оглянулся через плечо на храм. — Ты боялся бы их больше, если бы познакомился с местными священниками.
Так ли? Истории о человеческих жертвоприношениях, совершаемых жрецами Манна, и развращенности и порочности последователей этого учения представлялись |здесь, в самом центре Империи, где он сидел преспокойно в обычной таверне, выдумкой и ерундой. Нико притих, задумавшись, потом снова заговорил:
— Может, и войн было бы меньше, если бы не было разных верований.
— Может быть, — согласился, облизывая пальцы, Эш. — Но поразмышляй вот над чем. Как по-твоему, стали бы мы нападать друг на друга реже, если бы придерживались одной и той же веры или вовсе не имели никакой? — Старик печально покачал головой. — Мы только притворяемся, что жить не можем без веры и готовы умереть за нее. Войны редко ведутся из-за веры. Куда чаще люди дерутся из-за земли, добычи, престижа, глупости. Из-за желания одних властвовать над другими. Если же при этом между враждующими народами есть еще и религиозные различия, то тем лучше — они помогают скрывать то общее, что объединяет всех людей. Истинная вера в раздорах присутствует редко. Маннианцы отличаются от других только внешне. Их истинная цель — господство. В глубине души они желают всеми править и всем управлять.
Под бой храмовых часов на высоком балконе башни появился священник с мегафоном. И тут Нико стал свидетелем удивительнейшего явления. Все, кто только находился на улице, побросали свои дела, шлепнулись на колени, вскинули руки и обратились лицом в сторону далекого Храма Шепотов.
Кто-то потянул его за рукав, и в следующее мгновение Нико и сам стоял на коленях рядом с Эшем. Оглянувшись вокруг, он заметил, что оказался не единственным, кто с опозданием отреагировал на призыв жреца и кто, судя по выражению лица, не слишком обрадовался возможности засвидетельствовать почтение Манну.
— Дневная молитва, — с презрительной ноткой объяснил Эш и воздел руки. Рукава тут же соскользнули к локтям, и по голым предплечьям потекли капли дождя.
Нико покорно последовал примеру учителя, чувствуя себя при этом полным идиотом.

Трамвай, в который они сели в шесть часов, тащили двенадцать измученных зелов. От полосатых боков и спины шел пар. На двери вагона красовалась надпись: «Рай-город».
В задней части вагона стоял снабженный монетоприемником турникет. Бросив в щель полмарвела, Эш поднялся на борт. Нико последовал за ним. Свободных мест не осталось, поэтому стоять пришлось в проходе, держась за багажную полку, которая шла по всей длине вагона. На полке лежали мешочки с овощами, рулоны ткани и многое другое. Была даже клетка с живыми цыплятами, которые смотрели на Нико черными стеклянными глазками. С наступлением вечера улицы снова заполнились людьми и повозками, и вагон катился медленно, покачиваясь из стороны в сторону. Нико и Эш покачивались вместе с ним. Оружие надежно спрятали под одеждой. Пассажиры подремывали, и в вагоне было как-то странно тихо, если не считать ровного шума дождя, бившего по окнам и крыше.
— Никто ни с кем не разговаривает, — шепнул, наклонившись к Эшу, Нико. — Они даже не смотрят друг на друга.
Наставник вымученно улыбнулся.
От остановки к остановке вагон понемногу пустел, появились свободные места, и Нико с Эшем тут же сели. Старик сразу закрыл глаза.
Нико заметил, что лоб его прорезали морщины боли. Словно пытаясь ослабить давление, Эш сжал виски дрожащими пальцами, потом достал из кисета лист и положил за щеку.
— Вы не очень хорошо выглядите, — сказал Нико.
— Место такое, плохо на меня действует, — устало, не открывая глаз, ответил старик. — Разбуди на последней остановке. — С этими словами он закутался в мокрую накидку и затих.

Все четыре бухты острова Кос размещались между пятью так называемыми «пальцами», известными как Пять Городов. Первая бухта располагалась между выступами, условно принимаемыми за «большой палец» и «указательный».
Рай-город, он же Первый город, был крупнейшим развлекательным центром Коса и занимал большую часть «большого пальца». Его главная улица проходила по береговой линии над Первой бухтой и восточными пристанями, где и снимали комнату Эш и Нико. Отсюда они ясно видели скопление башен, окружавших громадный Шай Мади, новейший и самый большой в городе колизей, возвышавшийся холмиком над окрестными пригородами. В тени этого колосса вагон и остановился в последний раз.
Выходя вместе с последними пассажирами под мелкий дождь, Нико как зачарованный таращился на громадину из вознесшихся в небо арок и колонн. Вагон покатил в сторону. Зелы выглядели уставшими, но, освободившись от бремени и чувствуя близость дома, быстро набирали ход. Все путешествие заняло около часа.
Улицы уже заполнили толпы возбужденных гуляк, тянувшихся в общем направлении к стадиону, что задерживало Нико и Эша, двигавшихся навстречу этому шумному потоку. В конце концов они остановились в тихом переулке. Стемнело. Внимание Нико привлек человек на ходулях, зажигавший уличные фонари.
— Газовый свет, — объяснил Эш, предвидя вопрос ученика. — Город стоит на озере этого газа, и они используют его в тех местах, где он выходит на поверхность.
Нико попытался представить, о чем идет речь.
— Представь себе свинью, — снова пришел на помощь Эш. — Из задницы у нее иногда идет газ. Этот газ можно собрать в бутылку или направить куда надо, а когда потребуется, поджечь.
— То есть они собирают в бутылки газ, что идет у свиней из задницы?
Старик вздохнул:
— Нет. Я всего лишь привел тебе пример. Принцип действия один и тот же в обоих случаях.
— А я никак не мог понять, почему в Косе так противно пахнет.
Эш внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал и лишь выпятил, а потом втянул нижнюю губу.
Мимо, болтая на каком-то местном диалекте, напоминающем торг, прошла группка женщин. Целью их была общественная баня, напротив которой и стояли Эш и Нико. Рядом с входом висела вывеска с изображением предмета, похожего, как показалось Нико, на рошунскую печать.
Эш, словно ничего и не заметив, вошел вслед за женщинами, и Нико поспешил за наставником.
Бросив монетки и получив два чистых полотенца, они проследовали в душную, заполненную влажным паром раздевалку. Посетителей было немного; несколько мужчин и женщин негромко переговаривались в приглушенном свете потолочных ламп.
Отправив ученика в пустую кабинку, Эш куда-то исчез. Томясь в ожидании, Нико некоторое время прислушивался к разговорам, но голоса звучали приглушенно, и о чем идет речь, он так и не понял.
Над головой что-то зашуршало. Нико посмотрел вверх и увидел на месте деревянной плиты большую дыру. Появившийся в дыре Эш протянул руку. Нико ухватился за нее и в следующее мгновение, не приложив ни малейших усилий, оказался в темном, пыльном пространстве под крышей.
— Чердак здесь один на несколько зданий, — прошептал ему на ухо старик. — Мы попадем к нашему агенту прямо отсюда, не входя к нему через дверь. За его домом, несомненно, наблюдают.
Шли осторожно, на ощупь, по балкам, чтобы не наступать на хлипкие деревянные плиты. В воздухе висела пыль, и Нико изо всех сил старался не чихнуть и не потерять равновесие. Он с ужасом представлял, как проваливается с треском через потолок и падает на колени какому-нибудь голому бедолаге.
Эш наконец остановился, снял еще одну плиту и аккуратно отложил в сторону, после чего заглянул в дыру и, не обнаружив, по-видимому, ничего подозрительного, спустился вниз. Нико проворно нырнул следом.
Теперь они стояли в небольшом кабинете, спиной к растопленному камину, который служил здесь и единственным источником света. В глубоком кожаном кресле сидела женщина с раскрытой книгой на коленях. Внимание Нико, однако, привлекла не женщина и не книга, а большой пистолет, который она держала в руке и который твердо смотрел в грудь Эшу.
На мгновение все в комнате застыло, и только тени прыгали по стенам и безыскусной деревянной мебели. Потом в камине что-то треснуло и зашипело, и Нико вздрогнул. Женщина подняла свободную руку и приложила к губам палец.
Она положила пистолет на столик рядом с креслом, добавила к нему книгу, легко поднялась, шагнула к камину и жестом подозвала Эша.
Последовав за учителем, Нико заметил печать, свисающую с шеи молодой женщины. Между тем Эш положил на пол меч, встал на колени и посмотрел в идущую вверх каминную трубу. Потом подобрал меч и поднялся.
Женщина снова кивнула. Нико взглянул на камин и вышел за ними из комнаты.

* * *

В коротком темном коридоре хозяйка повернула не к кухне, как ожидал Нико, а к уборной, места в которой едва хватило для троих. Женщина закрыла дверь, и они оказались в полнейшей темноте.
Вспыхнувшая спичка проследовала к стене и подожгла фитилек масляной лампы, приютившейся в закопченной нише. Пока разгорался огонек, от масла распространился аромат жимолости, замаскировавший неприятный запах уборной.
Когда посветлело, женщина повернула кран в другой нише, где стоял рукомойник. Комнату наполнило журчание бегущей воды.
— У нас неприятности, — заговорила она низким, с хрипотцой голосом и, обойдя Эша, уселась на унитаз, чтобы освободить хоть немного пространства.
Огонек в лампе разгорелся, и Нико вдруг увидел лицо, которое снилось ему едва ли не каждую ночь.
— Серезе... — вырвалось у него.
Хозяйка снова приложила к губам палец.
— Здесь небезопасно, — прошептала она. — За домом ведется наблюдение.
Эш кинул.
— Хорошо выглядишь, — заметил он.
Выглядела она и впрямь роскошно — заплетенные в тонкие косички волосы, обтянутое коричневой кожей тело...
— Не могу сказать того же о тебе. Что ты с собой делаешь? Выглядишь ужасно.
— Спасибо. А теперь скажи, тебя давно слушают?
Серезе пожала плечами:
— То устройство в камине я обнаружила после возвращения в город. Они наследили. Оставили грязное пятно там, где его не должно было быть, потому что я все вытерла перед отъездом. — Она покачала головой. — Пожалуйста, выслушай меня. Сейчас это не проблема. Прошлой ночью отец все проверил — ты же знаешь, какой он бывает осторожный, — так вот Регуляторы наблюдают за домом со всех сторон.
— Значит, Бараха уже в городе?
— Да, но ты не слушаешь. Отец не стал навещать меня сам, но прислал записку с требованием, чтобы я немедленно уходила. А я решила подождать вас. Он думает, что регуляторы следят и за баней. Не спрашивай что и как, но они, кажется, знают, что сюда можно попасть оттуда. Скорее всего, они видели, как вы входили.
Нико с беспокойством взглянул на старика. «Милосердная Эрес. Они, может быть, знают, что мы сейчас здесь».
Эш задумчиво провел пальцем по ножнам.
В наступившей тишине Серезе посмотрела на Нико и попыталась улыбнуться. «А ведь она боится», — понял он и обрадовался — по крайней мере, страшно не ему одному. Ему вдруг вспомнилась их короткая встреча в прачечной Сато, ее растрепанные волосы, разгоряченное лицо...
— Где встречаемся? — спросил Эш. — Твой отец сказал что-нибудь?
— Да, сказал, что вы встречаетесь завтра, в условленном месте.
— Хорошо. Тогда мы уходим.
— Конечно, — вставил Нико. — Возьмем и выйдем как ни в чем не бывало, а они еще помашут нам на прощание. Отличный план. Не подкопаешься.
— Мы выйдем из бани вместе с другими. По крайней мере, им придется разделиться. Лучшего варианта нет.
Серезе согласно кивнула, поднялась и выскользнула в коридор, на мгновение прижавшись к Нико спиной. Они вышли следом. Девушка уже завернулась в темно-красную накидку и захватила холщовый заплечный мешок, собранный, по-видимому, заранее.
В комнате Эш приник к щелке в ставне. Нико тем временем взял инициативу на себя, подвинул кресло и, встав на него, подтянулся и выбрался на чердак. Он протянул Серезе руку, но она отказалась от предложенной помощи и подала ему мешок, а потом вылезла сама. Эш поднялся последним и аккуратно поставил на место деревянную плиту.
В раздевалке, когда они вернулись, было тихо. Несколько минут все трое сидели, прислушиваясь, на скамье в кабинке. Было тесно, и Нико ощущал жар женского тела. Не замечать его становилось все труднее.
Эш потер лоб.
— Храм? — негромко спросил он, наверное, для того лишь, чтобы отвлечься от боли. — Ты что-нибудь узнала?
— Наблюдала несколько дней, — прошептала девушка. — Обо всем рассказала Басо. Вывод ясен: это невозможно.
— Однако же Басо пробрался.
— Да, но что дальше?
Эш не ответил.
— Мы даже не знаем, там ли еще Киркус.
— Провидец сказал, что там. По крайней мере, был там до того, как мы вышли из Сато. Теперь нам остается лишь надеяться, что он все еще в Храме.
В раздевалку, громко насвистывая, вошел банщик. Потом появились другие. Мужчины заспорили, решая, в какой бордель отправиться. Эш наклонился и выглянул из-под двери.
— Слушайте меня, — прошептал он, поднявшись. — Выйдем вместе с ними. Если нас атакуют, вы оба убегайте. Я постараюсь их задержать. Нико знает, куда идти.
— Знаю?
— Да, на постоялый двор. Сначала пойдете к восточной пристани, а оттуда вам каждый дорогу укажет.
Подождали еще немного. Наконец Эш кивнул, и они, натянув капюшоны, выскользнули из кабинки и пристроились к выходящим на улицу мужчинам. На смену сумеркам уже пришла ночь. Дождь прекратился. Сразу же за дверью веселая компания повернула направо. Эш мгновенно свернул налево.
Шли неторопливо, прогулочным шагом. Нико ощущал на себе чужой внимательный взгляд, но было ли это игрой воображения, или у него действительно включилась интуиция, он сказать не мог. Серезе вдруг принялась болтать — то ли потому, что не выдержали нервы, то ли потому, что молчание могло показаться кому-то подозрительным. Голос ее звучал странно и неестественно на фоне ночной улицы, едва освещенной редкими газовыми фонарями.
— Тебя ведь Нико зовут?
— Да. А ты еще помнишь.
— На нашем старом языке это означает «Проницательный», да?
В горле пересохло. Нико с натугой сглотнул и, бросив взгляд на темный проем слева, пробормотал что-то невнятное.
— И как?
— Что — как? — Он мог бы поклясться, что заметил какую-то тень.
— Ну, ты и вправду такой проницательный? Видишь людей насквозь? Понимаешь их мотивы?
— Наверное, мама хотела, чтобы я это мог. — Нико продолжал поглядывать по сторонам, с трудом сопротивляясь желанию оглянуться.
— Не оглядывайся, — прошипел Эш. — Трепись.
Легко сказать — трепись.
Позади них кто-то ступил в лужу, и Серезе запнулась на полуслове.
— За нами следят, — выдохнула она.
Нико заставил себя не прибавлять шагу, а Серезе замурлыкала что-то под нос. Мелодия напоминала колыбельную, которую Нико слышал в детстве.
— Возьми меня за руку, — вполголоса приказал Эш.
— Зачем?
— Затем, что я плохо вижу.
Не дожидаясь ответа, старик сам взял его руку и положил на свою. Нико заметил, что он щурится, словно от бьющего в глаза света.
Справа прогрохотал трамвай. Свободных мест было немало, и лишь в нескольких окнах мелькнули равнодушные, пустые лица с глазами, устремленными в какой-то свой мир. Вагон едва проехал, как из темноты появились двое.
— Что? — Эш сжал пальцы на локте Нико.
— Еще двое, впереди.
— Поворачиваем! — рыкнул старик.
Нико повернул влево, в темный переулок. Серезе умолкла. Эш распустил полы накидки и нащупал ножны. Нико сделал то же самое. Его била мелкая дрожь. «Надо сосредоточиться на дыхании», — вспомнил он.
Переулок пролегал вдоль задней части широкого, облицованного мрамором здания, величественный фасад которого украшали горгульи с застывшими в гротескных гримасах мордах. Из освещенных ярко окон доносились звуки музыки, что-то смутно знакомое, может быть опера, которую Нико слышал еще в Косе. Музыка почти заглушала другой звук — четкий, равномерный, тяжелый звук шагов. Он оглянулся — в полутьме ясно вырисовывались силуэты пяти преследователей.
— Мастер, — прошипел Нико, когда впереди, шагах в десяти, появились еще несколько теней. Регуляторы?
В ночном воздухе звякнула сталь. Блеснули клинки.
— Стоять, — приказал голос. — Вы все подлежите аресту.
— Не останавливаться, — сказал Эш, сбрасывая с плеч накидку. Расстояние между ними и Регуляторами сокращалось как сзади, так и спереди. — Вам придется драться. Обоим. Не забывайте про дыхание. Увидите свободное пространство — прорывайтесь. Поняли?
И это план? Нико сжал обмотанную кожей рукоять, приготовившись выхватить клинок в любую секунду. Происходящее уже потеряло всякую связь с реальностью.
Один из тех, что блокировали им путь, поднял руку с пистолетом.
— Стоять! — повторил он громче и требовательнее.
— Сколько до них? — уточнил Эш.
— Шесть шагов.
Что-то бабахнуло над ухом, и Нико едва не Подпрыгнул от неожиданности. Человек с пистолетом вскрикнул, пошатнулся и завалился на спину. Серезе отбросила бесполезный пистолет и, не сбавляя шагу, выхватила длинный охотничий нож. Нико на мгновение приостановился, любуясь ею, и тут Эш устремился на врага.
Все его движения как будто слились в одно, плавное, но быстрое и почти неуловимое: меч в руке... выход в боевую стойку... правая нога вперед, левая назад... рубящий боковой...
Распоров живот первому, Эш не остановился, но, продолжая движение, блокировал выпад второго Регулятора и, отбросив клинок противника, нанес прямой колющий в грудь.
Что было дальше, Нико пропустил. К этому моменту он и сам был уже в гуще схватки: легко, заученным нырком ушел от косого, сплеча, ощутив холодок мелькнувшей у лица стали. «Это все по-настоящему, — напомнил ему голос в голове. — Они хотят убить меня».
Голова еще рассуждала, а тело уже действовало. Нико выхватил меч, выбросил на следующем шаге руку вперед и ощутил сопротивление плоти. Рядом, в нескольких дюймах от него, гримасничало лицо. Лицо человека, насаженного на клинок. Человек отчаянно дергался, трепыхался, как наколотая на иголку бабочка, и Нико, наверное, бросил бы меч, чтобы ничего не чувствовать, если бы не ощутил вдруг внезапную легкость. Раненый как-то высвободился, хрипло выдохнул и опустился на землю.
Нико отступил.
Чьи-то руки обхватили сзади, потащили назад и вниз. Меч вырвали из пальцев. Нико хлопнулся на камни, и тут же что-то тяжелое придавило его сверху, чье-то вонючее дыхание ударило в лицо, кто-то схватил за ноги. Рядом с ним на землю бросили Серезе.
Собрав последние силы, Нико приподнялся, вывернул шею и попытался найти взглядом Эша.
Фарландер все еще оставался на ногах и продолжал свой танец через окружившую его толпу. Несколько мгновений Нико наблюдал за ним с изумлением и благоговением. В какой-то момент даже показалось, что остановить старика невозможно, что он слишком быстр для своих противников и опережает их по меньшей мере на шаг.
Но врагов было слишком много, а Эш почти ничего не видел. Он допустил всего одну промашку. Рубленый удар сплеча должен был отсечь левую руку, но в последний момент Фарландер каким-то чудом увернулся, и клинок прошел по касательной. Эш охнул и выставил защитный блок, но разрез на рукаве уже почернел, и в тусклом свете фонаря блеснули капли крови.
— Бегите! — проревел старик, не зная, что оба его спутника уже лежат на земле.
Получив второй удар плашмя по голове, он пошатнулся, ударился о стену, развернулся и, рыкнув, отмахнулся. Нападавшие отскочили. Один из них выхватил пистолет и прицелился в коленную чашечку рошуна.
— Мастер! — крикнул Нико, но предупреждение опоздало — Регулятор спустил курок.
Порох вспыхнул не сразу, и в эту крохотную паузу случилось нечто совершенно неожиданное.
На сцену ворвался великан. Первым ударом он снес человеку с пистолетом верхушку черепа, так что та съехала на щеку, обнажив мозг. Пистолет упал на камни и выстрелил, но пуля ушла вверх. Великан повернулся к тем, кто держал Нико и Серезе.
Великаном этим был Бараха, за спиной которого маячил Алеас. Словно деревья в лесу, Бараха рубил направо и налево, расчищая себе путь. За ним, прикрывая учителя со спины и отбивая выпады с флангов, шел Алеас.
Лежа на спине, Нико с открытым ртом наблюдал за тем, как три рошуна молча, с угрюмым безразличием выполняют свою работу. В считанные секунды они уложили всех Регуляторов.
Из окон оперного театра вырвался шквал аплодисментов. Представление закончилось.
Нико трясло. Он посмотрел на лежащие в темных лужах тела, вдохнул медный запах крови, и в животе заворочалось что-то тошнотворно-скользкое. Где-то здесь лежал и его человек. Тот, кого убил лично он.
За спиной у него кого-то вырвало. Нико обернулся — Серезе.
Эш вытирал клинок об одежду кого-то из убитых. В стороне, шумно отдуваясь и с облегчением поглядывая на дочь, стоял Бараха. Вокруг хрипели, кашляли и стонали раненые. Некоторые пытались уползти.
— Веселая мясорубка, — проворчал алхаз. — Хорошо, что мы за домом приглядывали. Не зря я опасался. Осторожнее надо быть, старик.
Эш решительно сунул меч в ножны.
— Я тоже рад тебя видеть, Бараха.
В темноте прозвучал пронзительный свист.
— Может, вы отложите обмен любезностями на потом? — предложил Алеас.
Нико наклонился за своим мечом, но поднять смог не сразу — тряслись руки. Он заметил на пальцах кровь и вытер их о тунику. Потом попытался вложить клинок в ножны.
— Успокойся. — Эш положил руку ему на плечо. — Просто дыши.
— Да, мастер.
Старик повернулся к Барахе:
— Тогда до завтра?
— До завтра. И будь осторожнее.

Рана оказалась серьезнее, чем казалось поначалу. Они пытались что-то сделать, но кровь все равно стекала по руке и капала с пальцев. От общественного транспорта Эш отказался из опасения привлечь к себе внимание. Оторвав от туники полоску, он прижал ее к ране и так держал до самого хостильо. Дважды они по настоянию Нико останавливались возле луж, где он пытался вымыть руки.
— Как ваши глаза? Уже видите?
— Да, зрение проясняется.
— Я не понимаю. Что с вами? Отчего вы слепнете?
— Со мной ничего . Я ведь уже говорил, что у меня болит голова. Когда боли особенно сильные, ухудшается зрение.
От дальнейших расспросов Нико отказался, решив не нажимать, пока Эш не в лучшем состоянии.
К постоялому двору вернулись примерно через час, промокшие и усталые. Служитель дремал, так что они тихонько прошли мимо и потащились на четвертый этаж, мечтая лишь о том, чтобы упасть на койку.
Сначала заперли дверь — на это ушел четвертак, первый из горстки собранных Эшем специально для таких целей и лежавших в чашке. Еще один четвертак потратили на то, чтобы зажечь газовую лампу. С помощью третьего отложили койку Нико.
Прежде чем ложиться, нужно было заняться раной. Бросив в монетоприемник уже четвертый четвертак, Нико повернул кран и набрал в чашку воды. Между тем старик достал из дорожного мешка медицинский пакет и, порывшись, извлек стерилизованные повязки, пузырек со спиртом, иголку и нитки. Рана оказалась не слишком глубокая, но широкая, с открытыми розовыми краями. Плоть вокруг нее потемнела и представляла собой один большой сплошной синяк. Эш капнул в нее спирта и зашипел сквозь стиснутые зубы. Потом побрызгал спиртом на повязки. Поджег спичку, прокалил в ее пламени иголку и вставил нитку в ушко. Руки его тряслись, кровь текла между пальцами, но больше одной попытки не понадобилось. Вдев нитку, Эш протянул иголку Нико:
— Зашивай.
Нико отпрянул. Глаза слипались, к векам как будто подвесили гирьки. Руки, ноги, все тело дрожало от усталости. Он чувствовал, что вот-вот свалится. Но деться было некуда, отказаться нельзя, а потому Нико взял иголку, сел рядом со стариком и попытался убедить себя в том, что знает, как это делается, поскольку был внимателен на уроках полевой хирургии в монастыре, а не валял дурака с Алеасом.
Пока Нико осторожно стягивал края раны, Эш с бесстрастным лицом наблюдал за его работой. Усталость пошла на пользу — отупевший мозг почти не реагировал на жуткую картину.
— Достаточно, — сказал наконец Эш.
Нико обрезал нитку ножом, наложил повязку, стащил со старика сапоги и помог ему устроиться на койке.
Эш опустил голову на подушку и закрыл глаза.
Нико наблюдал за ним исподтишка, и перед глазами вставала картина недавней схватки: почти слепой старик вихрем разрывает строй Регуляторов, меч в его руке летает, как будто невесомый, и весь этот смертоносный танец — блестящее подтверждение тому, что окружающий его миф — правда.
— Я, кажется, убил человека сегодня, — тихо сказал он, не зная даже, слышит его старик или нет.
Эш чуть-чуть повернул голову и приоткрыл глаза.
— И как ты теперь себя чувствуешь?
— Как преступник. Как будто забрал что-то, на что у меня не было никаких прав. Как будто стал кем-то другим, как будто испачкался.
— Хорошо, пусть так и остается. Тревожиться будешь потом, когда после такого же не будешь чувствовать ничего.
Но именно этого Нико и хотел больше всего: не чувствовать ничего. Как он вернется домой, как посмотрит в глаза матери после того, что сделал?
— У него могли быть дети. Сын. Вроде меня.
Эш закрыл глаза.
— Ты молодец, — прохрипел он.
Нико не слушал. Не сняв даже сапоги, он совершил самый трудный в жизни подъем — забрался на верхнюю койку, — растянулся на тонком матрасе и провалился в сон.
Так они и лежали, оба изможденные, в поту и засохшей крови, не слыша ни звуков разыгравшейся в комнате наверху драки, ни нескончаемого звяканья монет за стенкой.
Темные улочки вокруг дома оперы давно притихли. Сам театр тоже погрузился в тишину; представление закончилось, и зрители разошлись — кто-то отправился домой, кто-то — на поиски других развлечений.
Тележка покачнулась под тяжестью еще одного трупа. Команда чистильщиков работала молча, если не считать приглушенных натужных стонов или редких проклятий, раздававшихся за платками, которыми люди, занимавшиеся уборкой мертвецов, обматывали лицо. Двое, мужчина и женщина, стояли в сторонке и только наблюдали за ходом работ. Мужчина потягивал курительную трубку; женщина, кутаясь в плащ, подпирала стену.
— Вот и он, — заметил мужчина. — Наконец-то.
Еще одна запряженная зелом, больше похожая на деревянный ящик на колесах повозка въехала, поскрипывая, в переулок. Возница тихонько щелкнул языком и натянул поводья. Повозка остановилась как раз напротив мужчины и женщины.
— Ты не очень-то торопился, — упрекнула она.
Возница пожал плечами.
— Давно? — спросил он, спускаясь на землю.
— Не больше часа.
Возница снова щелкнул языком и, обойдя повозку сзади, открыл дверцу. Из проволочной клетки на него злобно смотрели две ищейки.
— Ну же, мои дорогие, на выход. Пора отрабатывать свой хлеб.
Открыв клетку, он привязал к ошейникам прочные поводки и лишь затем выпустил собак на волю.
Едва спрыгнув на землю, ищейки натянули поводки, но остались на месте в ожидании команды и только водили носами, выказывая желание поскорее начать охоту.
— След ведет туда, — подсказала женщина.
Но собаки уже сами поймали запах и потянули своего хозяина с такой силой, что он едва удержал их.
— Не отставайте, — бросил он через плечо, даже не став убеждаться, следует за ним кто-то или нет.
Регуляторы переглянулись и последовали.

Глава 22 
РЫБАЛКА С КАМЕШКАМИ

В любом другом порту Мидереса внезапное появление военного галеона без опознавательных знаков, если не считать таковым нейтральный черный флаг, и с немалыми боевыми силами на борту вызвало бы немалую тревогу.

В Чиме, однако, к такого рода зрелищам давно привыкли. Вот почему, когда корабль пришвартовался у пристани и прибывшие на нем по-военному четко и дисциплинированно сошли на берег, лишь с полдюжины портовых нищих, в большинстве своем бывших моряков, калек и стариков, выказали некоторый интерес, угасший, однако, как только они поняли, что на подаяние рассчитывать не приходится. Только один из них, мужчина лет сорока с лишком, с обмотанным куском кожи обрубком вместо левой руки, задержал взгляд на молчаливых гостях. Бывший солдат имперского легиона, еще сохранивший некоторую ясность ума, отметил и армейские татуировки на обнаженных запястьях приезжих, и военную форму под штатской одеждой, и сдержанность в поведении.
Штурмовики, решил ветеран-калека, и отодвинулся подальше в тень, откуда продолжал наблюдать за чужестранцами. Их офицеры подошли к городскому стражнику. Недолгие переговоры завершились неким соглашением. К первому стражнику присоединились другие. Привели мулов. Матросы прибывшего корабля спустили на пристань тяжелые ящики, в которых вполне могло находиться, например, золото, и погрузили их на запряженные мулами повозки, после чего небольшая процессия под командованием офицера и в сопровождении стражников направилась в город.
Оставшиеся, человек семьдесят, получили приказ разойтись и расположились на отдых под утренним солнышком. Время от времени небольшие группки, снабженные деньгами и инструкциями, отправлялись с поручениями: купить мулов, зелов, припасы.
Забыв на время о пагубных влечениях, калека ветеран наблюдал за происходящим на пристани с недоумением и странной ностальгией, задаваясь вопросом: кто же те глупцы, что накликали на себя гнев Империи?

Ворвавшийся в раскрытое окно башни колючий ветер принес с собой запах сырости, предвещающий дождь. Посмотрев на темнеющее, предгрозовое небо, Ошо плотнее завернулся в толстое одеяло и зябко повел плечами.
«Вот и буря надвигается. Вдалеке, над горными вершинами, собирались угрюмые тучи. А ведь последняя пронеслась только-только. Да, зима нынче приходит рано».
Мысль эта не принесла ему радости. Здесь, в горах, Ошо не ждал от зимы ничего хорошего. От постоянной сырости болели кости, и каждое движение причиняло боль. Шли годы, и теперь даже такой простой акт, как утренний подъем, давался напряжением сил и воли. Зимой он в полной мере ощущал бремя прожитых лет, так что оснований для неприязни хватало.
«Старею, — подумал Ошо. — Раньше я такими сомнениями не терзался».
Басо — в худой, хлопающей на ветру рясе — торопливо пересек монастырский двор. Провожая старого друга взглядом, Ошо уже собрался окликнуть его, но в последний момент остановился. Нахмурился.
Басо? Нет, не может быть. Басо ведь мертв.
Ошо присмотрелся. Разумеется, внизу был не Басо, а Кош — с покрасневшими от холода ушами, съежившийся от пронизывающего ветра. Вечно голодный, он исчез за дверью в кухню, рассчитывая, конечно, подкрепиться еще до завтрака.
Известие о смерти Басо потрясло его. Там, во дворе, слушая с другими рошунами Провидца, рассказывавшего о гибели их людей в Косе, Ошо буквально окаменел от горя. Грудь сдавило так, что он не мог дышать и даже подумал, что это сердечный приступ. Такое случилось с ним впервые в жизни. Он не знал, что сказать, и не смог ничего сделать. Не смог быть тем, кем был для своих людей все последние годы.
Сохранить лицо помог Эш. И еще Бараха. Они взяли на себя его бремя. Они подтвердили, что исполнят долг ордена. Это благодаря им он, Ошо, вернулся к свою комнату, закрыл плотно дверь и уже наедине с собой предался горю.
Перед глазами встал вдруг образ из далекого прошлого: расколотое молнией небо и смеющийся Басо. Ошо улыбнулся. Забавный эпизод.
Это было на второй день их бегства из родной страны. Бегства вынужденного, после окончательного поражения Народной армии в сражении под Хунгом. Ошо был единственным генералом, сумевшим выбраться из смертельной ловушки. Отступая с боем, остатки армии добрались до уцелевших кораблей, стоявших в тридцати лаках от Хунга. В беспорядке, не успев запастись провизией, они подняли паруса, отдавая себе отчет в том, что утратили родину, что их единственная надежда — изгнание и что даже эта надежда призрачна, потому что вражеский флот тоже поднял паруса и начал преследование.
Не располагая преимуществом в скорости, они оказались в западне, прижатые к берегу, горстка судов, обреченных на гибель, поскольку с одной стороны к ним приближался неприятель, силы которого превосходили их втрое, а с другой надвигался шторм.
Они вверили свою судьбу удаче и повернули навстречу шторму.
Басо был тогда мальчишкой лет шестнадцати, не больше. Многие после поражения и погрузки на корабли сбросили неловкие доспехи, чтобы не утонуть. Многие, но не Басо. Он носил их с гордостью, словно бросал вызов опасности. То были страшные часы. Казалось, все пропало. С дрожащих губ срывались молитвы, обращенные к предкам. Выл ветер, стонали снасти, ломались мачты, и волны перекатывались через палубу, унося с собой людей, опрокидывая суда. Никто уже и не верил, что выберется из этой переделки живым. Даже Ошо поддался отчаянию, хотя держал свои страхи при себе и даже раздавал приказания, демонстрируя напускную бодрость.
И вот тогда, посреди этого кошмара, когда корабль провалился в пучину, когда палуба ушла из-под ног и небо взъярилось над головой, Басо расхохотался, бесшабашно и дерзко, отринув страхи и тревоги о прошлом и будущем. Да, вот тогда Ошо и сам распрямился и взял у парня ту отвагу, которой так ему не хватало и в которой он нуждался более всего.
Трудно поверить, но вот уже и Басо нет, как нет и многих из тех, с кем Ошо покинул родину. Оставшихся можно пересчитать по пальцам одной руки: Кош, Шики, Ченг, Провидец Шин, Эш. Только они и связывали Ошо с далеким прошлым в далекой стране. Каждая новая потеря умаляла силы и уверенность и добавляла тревоги и беспокойства. Кто следующий?
Он знал, что следующим будет Эш. Знал и чувствовал, что именно уход бывшего ученика станет для него самой горькой потерей.
Отправляться с вендеттой не куда-нибудь, а в Кос, в его-то возрасте! Он не должен был отпускать Эша. Не должен. Не в таком состоянии. Но тогда, прибитый горем, Ошо даже не попытался отговорить друга, а когда понял, что для Эша эта вендетта, скорее всего, станет последней, что он, вероятно, уже не вернется, как не вернулся Басо, было поздно.
Откуда взялось это предчувствие, Ошо не понимал. Никаких пророческих снов он не видел, никаких предупреждений от Провидца не получал. Просто каждый раз, когда он думал о старом друге, на сердце становилось тяжело, словно оно, сердце, уже знало — больше они не увидятся.
И все из-за этой вендетты, будь она проклята. Ошо не сомневался — ничем хорошим это предприятие не закончится, а беду принесет всем.
Он напрягся, встречая еще один порыв ветра. Где-то хлопнули ставни. И снова тишина.
К старости человек легче поддается меланхолии, подумал Ошо и тут же усмехнулся. Какая чушь, при чем тут старость!
Он закрыл ставни, отгородившись от приближающейся со стороны гор бури. Поежился. И медленно вернулся к теплому камину, согретому стулу и своим книгам.

День клонился к вечеру. Как всегда в этот час, таверну «Пять Городов» заполнили портовые рабочие, уличные торговцы и приезжие, останавливавшиеся в многочисленных местных хостильо и выбиравших это заведение из-за неплохого выбора вин и хорошей кухни.
В углу, под шипящим газовым фонарем на закопченной оштукатуренной стене, шесть человек вели негромкий разговор. Завсегдатаи почти не обращали на них внимания, разве что посматривали иногда на молодую женщину в коричневой коже, радуя глаз созерцанием красоты — собственные жены этих вкалывающих от рассвета до заката работяг состарились до срока, изможденные нелегкой домашней работой и постоянными родами.
— Невозможно, — понизив голос — в чем не было необходимости из-за окружающего шума, — подвела итог Серезе. Внимания заглядывавшихся на нее мужчин она как будто и не замечала. Может быть, потому, что уже привыкла к нему и научилась не обращать внимания. — По-моему, во всем мире нет сейчас места более охраняемого, чем Храм Шепотов. Я просто не представляю, как туда проникнуть.
Бараха, с мрачным видом изучавший стакан с руликой, недоверчиво поднял бровь.
— Так и есть, отец. Они даже выпустили в окружающий башню ров каких-то кровожадных рыбешек. Стражники начали сбрасывать в ров преступников, просто так, забавы ради, и теперь там каждый день собирается толпа любопытных. Я видела это собственными глазами, всего лишь три дня назад. Когда беднягу вытащили из воды, на ногах совсем не осталось плоти. И как вы предлагаете обойти такое препятствие?
Нико, сидевший до тех пор молча рядом с наставником, вскинул голову — слышать о хищных рыбешках ему еще не доводилось.
— Вот что я тебе скажу, — возразил Бараха, которого пример дочери ни в чем, похоже, не убедил. — Нет такого места, куда нельзя было бы проникнуть. Все, что требуется, — это время и вдохновение.
Серезе раздраженно вздохнула:
— Да, можно. Если ты сумеешь перебраться через ров, спрятаться от наблюдателей на стенах и обойти береговые патрули.
— Мы могли бы переодеться стражниками, переплыть ров и потом подняться по стене.
— Незамеченным ты все равно не останешься, даже ночью. Все подступы освещены. И шагу сделать не успеешь, как тебя увидят — либо патрули, либо наблюдатели.
— Ладно, забудем про ров. Облачимся в жреческие рясы, пройдем по мосту, дальше — через главные ворота.
У Барахи все получалось легко.
— Только не забывай, что, прежде чем пройти ворота, тебе придется просунуть руку через решетку. Пропускают только тех, у кого обрезаны кончики мизинцев.
— Ну, эту проблему решить легко, — сказал Алеас, и все посмотрели на него. Он мило улыбнулся. — Обрубим кончики мизинцев, подождем, пока пальцы заживут, и пройдем.
— Заткнись, — проворчал Бараха.
Алеас пожал плечами и бросил взгляд на Нико. Нико подмигнул, но невесело, а улыбнуться в ответ так и не смог. Выспаться не удалось: всю ночь его преследовали кошмары, в которых он снова и снова переживал события прошлого вечера.
— Если мы хотим туда попасть, — продолжала Серезе, — нужно придумать что-то такое, чего они не предусмотрели.
— Не может же он всю жизнь прятаться в башне, — снова вмешался Алеас, которому, похоже, изрядно надоело бесплодное обсуждение. — Раз мы не можем туда попасть, остается только ждать, пока он выйдет. Может быть, на праздник.
— А если не выйдет? — взорвался Бараха. — Они едва не взяли нас вчера вечером. И уже сейчас рыщут по всему городу. Мы здесь чужаки, свой только ты один. Задерживаться во враждебном городе опасно.
Ему никто не возразил. Все молчали. Нико осторожно оглядел комнату и почти сразу заметил, как сидевший неподалеку мужчина торопливо отвернулся, заказал еще выпивки и заговорил со своим соседом.
Нико выдохнул и попытался расслабиться. Скорее всего, незнакомец просто таращился на Серезе. «Я становлюсь мнительным. Это все город. Это он на меня так действует. Лучше бы мы убрались отсюда поскорее и никогда не возвращались».
Бараха откинулся на спинку стула и шумно втянул воздух, всем своим видом демонстрируя неудовольствие.
— Будем считать это комплиментом, — проворчал он. — Они воспринимают нас как серьезную силу.
Легче от такого утешения никому не стало, даже самому Барахе. Он нервно пригладил бороду.
На протяжении всего разговора Эш не проронил ни слова и лишь теперь, когда молчание затянулось, поднял стакан здоровой рукой, отпил вина и поставил стакан на стол.
— Мы все упускаем очевидное, — сказал он вдруг, не поднимая головы.
— И что же это, о мудрейший? — Бараха сложил руки на груди.
— Они ожидают скрытного проникновения, но не прямой атаки.
— Предлагаете брать ворота штурмом? — вытаращился Алеас.
Эш кивнул, серьезно, без намека на улыбку.
— Замечательная мысль, — хмыкнул Бараха, — но только для штурма нам понадобится армия.
Эш неторопливо допил вино и решительно поставил стакан на стол.
— Значит, друзья мои, нам следует озаботиться поисками армии.

День выдался непривычно ясный, солнечный. Вот только краше от этого город не стал — его унылая, серая сущность проступила еще отчетливее. Да и сам свет, просачиваясь в похожие на ущелья улицы, меркнул, хирел и чахнул.
— Не обижайся, но твой хозяин, похоже, все-таки рехнулся, — заметил Алеас, когда они втроем — он, Нико и Серезе — вышли из таверны. Эш и Бараха обсуждали что-то в сторонке.
— Подозреваю, с ним это не сегодня случилось, — сухо заметил Нико. — Думаешь, они и впрямь попытаются провернуть что-то в этом духе?
Прежде чем ответить, Алеас бросил взгляд на своего наставника.
— Эти двое — одного замеса. Один предложил глупость, другой предложит еще большую. На попятный ни тот ни другой уже не пойдут, даже если придется рисковать всем.
Нико такая перспектива не обрадовала, в животе снова колыхнулось что-то неприятное. Повернув голову, он посмотрел на далекие верхушки башен Храма Шепотов, видимые даже отсюда, с восточных причалов. Атаковать такую цитадель? Конечно нет. Что бы ни думал Алеас, это всего лишь разговоры, которые ни к чему не приведут и ничем закончатся. Как ни крути, им придется убраться из города, не осуществив вендетту. Впрочем, такое ведь случалось и раньше.
Теша себя этими мыслями, в глубине души Нико понимал, что занимается самообманом. Нет, об этом лучше не думать.
— Ты как сегодня? — поинтересовалась Серезе.
— Немножко устал, — признался он. — Не выспался. Если придется уехать, буду только рад.
— Тебе здесь не нравится.
— Нет, не нравится. Слишком много народу и слишком мало мест, где можно побыть одному.
Алеас хлопнул приятеля по плечу:
— Слова не мальчика, но настоящего пахаря.
— Когда это я причислял себя к пахарям?
— Ты и не причислял. Тебя запах выдает.
В другое время Нико с удовольствием вступил бы в шуточную перепалку, но сейчас ему было не до веселья. Он даже открыл рот, чтобы ответить приятелю в соответствующем настроению духе, но вовремя заметил, что к ним подходит Бараха. Алхаз кивнул, и Серезе с Алеасом беспрекословно последовали за ним.
— Береги себя, — бросила на ходу Серезе.
Алеас попрощался молча.
— Идем, — сказал задумчиво Эш, беря Нико за руку. — Мне нужно кое-что разузнать.
— Подождите.
Эш нетерпеливо оглянулся.
— То, что вы предлагаете, атаковать башню... По-моему, это' безумие.
В меркнущем предвечернем свете темная кожа старика как будто истончилась — накануне он потерял много крови.

— Знаю. — Голос его прозвучал устало. — Но пусть тебя это не беспокоит. Я обещал твоей матери, что позабочусь о твоей безопасности, помнишь?
— Мне почему-то кажется, что представление о безопасности у вас и у моей матери сильно расходится.
Эш кивнул:
— Тем не менее свое обещание я намерен сдержать. Когда мы пойдем на штурм башни, тебя со мной не будет. Слишком опасно. Ты еще не готов к участию в такого рода предприятии. Я согласен с тобой, наш план действительно отдает безумием, но, боюсь, без толики безумия нам своей цели не достичь. Когда дойдет до дела, ты останешься с Серезе и поможешь нам уйти, если мы, конечно, выберемся.
— Я не только о себе беспокоюсь.
— Понимаю. — Взгляд старика прояснился. — Но это наше дело, и риск составная его часть. — Он покачал головой, подводя черту под разговором. — Хватит болтать. Идем.

От большинства домов на этой улице остались пустые коробки с разбитыми окнами, заколоченными дверями и кучками мусора внутри. Некоторые просто сгорели. Жилым был только один, тот самый, стоявший между двумя грудами развалин, но и он выглядел ненамного лучше прочих. Почерневшие от сажи окна закрывали изнутри темные занавески. Краска, некогда оптимистичного желтого цвета, облезала с кирпичных стен. С дырявой крыши печально свешивался, жалобно поскрипывая на ветру, флюгер в виде обнаженного человечка с молнией в кулаке.
Стоя под ним, Нико чувствовал себя немного неуютно — казалось, флюгер может сорваться в любую секунду, хотя, возможно, он и висел так уже несколько месяцев, а то и лет. Эш постучал в дверь и отступил. В доме глухо звякнул колокольчик.
Позади них лежало в руинах то, что было дорогим жилым кварталом, уничтоженным когда-то большим пожаром. Поднимавшаяся над развалинами громадная мусорная куча заслоняла часть неба. Забывшие страх крысы по-хозяйски расхаживали вокруг нее, не обращая внимания на трепещущие, словно призывающие на помощь руки обрывки. В нос бил запах гнили, рассеять который не могли даже порывы ветра. Иногда от принесенной ими вони перехватывало горло.
Стараясь по возможности не дышать, Нико снова повернулся к обшарпанной, поцарапанной деревянной двери. Эш негромко мурлыкал себе под нос. На что-то музыкальное это походило мало, скорее напоминало говорение с закрытым ртом.
— Искусство мелодики ваш народ так и не открыл?
Эш замолчал. Несколько секунд он задумчиво смотрел на Нико, но сказать ничего не успел — за дверью что-то с грохотом упало, то ли стул, то ли какой-то другой предмет, равный ему по весу. Кто-то выругался. Звякнула цепочка. Скрипнул засов. Потом другой. Царапнула по полу дверь.
— Да? — На пороге возникла скрюченная старуха с фонарем в одной руке и клюкой в другой. Выгнув шею, она с прищуром уставилась на двух чужаков. Лицо у нее было до отвращения грязное, спутанные волосы напоминали свалявшийся в клочья мех, а растительность над верхней губой могла бы вызвать зависть у Нико, вздумай он когда-нибудь отпустить усы.
— Мы к Гаморрелю, — сказал Эш. — Передай ему, что пришел Фарландер.
— Что?
Эш вздохнул и наклонился к ее уху.
— Твой муж. Скажи, что его желает видеть Фарландер.
— Я не глухая, — проворчала старуха. — Входите.
Внутри дом выглядел не лучше, чем снаружи. Старуха
побрела по коридору, гости за ней, медленно, словно некая церемониальная процессия, направляющаяся к сердцу таинственного храма. Штукатурка на кирпичных стенах местами обвалилась, картины в рамах потемнели, так что рассмотреть их не представлялось возможным в неверном свете фонаря, который хозяйка держала на уровне их пояса. Деревянный пол покрывал толстый слой пыли и мелкого песка, неприятно хрустевшего под ногами. В воздухе висел кисловатый, протухший запах, как будто здесь день и ночь варили капусту. По углам шуршали невидимые крысы, одна, осмелев, даже метнулась через коридор.
Следуя за старухой, гости поднялись по ступенькам, пронзительным скрипом предупреждавшим о своем неминуемом и скором коллапсе. Каждый шаг сопровождался томительной паузой. Эш посмотрел на Нико. Нико на Эша. Оба промолчали. Наверху их ожидала еще одна дверь с нанесенным то ли красной краской, то ли кровью магическим знаком в форме семиконечной звезды.
Помещение за дверью освещалось парой-тройкой чадящих ламп, стоявших на столе, заваленном фигурками, амулетами, каменными ступками и пестиками, ножами, булавками и прочими, непонятного назначения вещицами. Роль потолка выполняли провисшие полотна, придававшие комнате сходство с палаткой. Под ними, у занавешенного окна, сидел на стуле старик — в жилете, со скрещенными на животе руками. Судя по громкому храпу и закрытым глазам, старик крепко спал. На коленях у него расположилась кучка крыс, встретивших гостей настороженными взглядами.
Скрипнувшая дверь потревожила спящего хозяина. Жидкая прядка черных волос упала ему на лоб. Почесавшись, он, однако, снова захрапел.
— Гаморрель, — громко произнес Эш и толкнул старика в колено. Крысы посыпались на пол.
Хозяин не вздрогнул, чего, казалось бы, следовало ожидать, но приоткрыл единственный глаз и посмотрел на вошедших, как лазутчик, посланный разведать незнакомую землю. Узнав, очевидно, Эша, он наконец пробудился.
— Так я и знал, — грубовато прохрипел он. — Только рошун отважится потревожить спящего шарти.
— Протри глаза. Нам нужно обсудить одно дело.
— Вот как? И что за дело?
Упавший на колени увесистый кожаный кошелек произвел нужное впечатление. Старик подтянулся и выпрямился. Морщинистое лицо растянулось в ухмылке, обнажившей бурые, как эль, зубы.
— Интересно, — прокаркал он и поднялся — легко и без каких-либо видимых усилий. — Проходи же в мою палату. За мной. — Двое стариков исчезли в соседней комнате. Дверь за ними решительно закрылась.
— Садись. — Старуха кивком указала на стул у окна. — Чи, да? Выпьешь чи?
Нико улыбнулся и покачал головой. Мысль о шастающих повсюду крысах, о грязи и копоти, о желтых, с черной бахромой ногтях хозяйки отбила всякое желание угощаться чем бы то ни было в этой омерзительной дыре.
— Да? — повторила старуха и, прежде чем юноша успел отказаться, прошаркала в еще одну, соседнюю комнату, из которой вместе с клубами парами тоже донесся влажный запах капусты. Нико услышал, как хозяйка зашипела на кого-то и звякнула чашками.
Где-то неподалеку тикали механические часы, но обнаружить их Нико так и не смог из-за общего беспорядка. Стул оказался неудобным, и он как будто сидел на камнях. Приподнявшись, Нико смахнул с сиденья засохшие комочки мышиного помета и снова сел. А вот положить руки на подлокотники так и не отважился.
Спустя какое-то время старуха вернулась в комнату, осторожно неся поднос с двумя белыми фарфоровыми чашками.
— Позвольте вам помочь. — Забрав у нее поднос, Нико отнес его на маленький столик.
Хозяйка улыбнулась и, опираясь на свою палку, опустилась на стул напротив.
— Спасибо. — Разлив чи, Нико сдержанно улыбнулся и вернулся на свой стул уже с чашкой. Пить он, однако, не стал. Старуха кивнула и продолжала внимательно, даже изучающе смотреть на него. Интересно, что такое она обнаружила, подумал Нико, но спрашивать не стал.
— Скажи мне, ты часто видишь сны?
— В последнее время частенько, — признался он после небольшой паузы.
— Но один сон чаще, чем другие, да? Я так тебе скажу, ты — один из них. Ты — удачливый. Мой муж, он такой же.
Нико посмотрел в чашку. Чи выглядел привлекательно, и чашка была чистая. Нико поднял голову, вежливо улыбнулся старухе и, не зная, как быть, прошелся по комнате бесцельным взглядом. Часы наконец-то обнаружились. Большие, напольные, они стояли у дальней стены, рядом с вешалкой, на которой висела накидка и черная шляпа. Чем дальше, тем больше ему становилось не по себе — из-за пристального, немигающего взгляда хозяйки и просачивающегося снаружи неприятного запаха.
В конце концов он набрался смелости и посмотрел на хозяйку. Кожа у нее была темная, цвета пригоревшего жира. Мутноватые глаза выдавали натуру чувствительную и даже тонкую, но израненную, с еще не зарубцевавшимися шрамами. А еще Нико увидел в них усталость и скуку, прикрытые внешней вежливостью.
Она кивнула, словно он только что вернулся откуда-то.
— Поэтому-то он и шарти. Раньше-то был силен, все древние премудрости знал. К нему многие шли, и бедняки, и отчаявшиеся. Многим его услуги требовались.
— Так вы не маннианцы?
— А? Маннианцы? Нет, нет. Знай они, что мы здесь, пришли бы. Отдали бы в рабство, а то и похуже что сделали. Еретики, вот как они нас обзывают. И ненавидят пуще всего нас да бедняков.
Хозяйка подняла чашку, осторожно поднесла к сморщенным губам, отхлебнула раз-другой и бережно вернула чашку на место.
— Так ты про это ничего не знаешь? Про древнюю мудрость?
Нико задумался. Его мать всегда изображала защитный знак, когда видела сороку, и он сам перенял у нее эту привычку. А еще она всегда оставляла горящую свечу у окна и ночь зимнего солнцестояния.
— Может, что-то и знаю. — Он пожал плечами. — А эти древние обычаи, их еще придерживаются где-то?
— Не где-то, а везде, но только тайно. Древнее знание сохранилось в традициях, смысл которых скрыт от многих. Но старики ведь еще помнят, какой была жизнь до Манна. Сейчас по старой вере живут только в Верхнем Паше да еще на Небесных Облаках. Там до сих пор придерживаются старых взглядов. Когда люди умирают, их возвращают к жизни старыми приемами. Маннианцы хотят, чтобы мы все это забыли.
Нико слушал ее с показным интересом. По ногам ползали блохи, но почесаться он не мог, боясь показаться невежливым. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. О чем они там договариваются? И долго ли еще ждать?
Хозяйка вздохнула:
— Ты — добрый мальчик. Сидишь, слушаешь старуху, хотя тебе здесь и неудобно. Ничего, по-моему, они уже закончили.
Дверь открылась, и Нико тут же поставил чашку на стол и вскочил. Эш вышел первым.
— ...ближе ко времени, — договорил Эш и, заметив на столе полную чашку, взял ее, осушил одним глотком и вернул на место, после чего жестом предложил ученику следовать за ним.
— Спасибо за чи, — быстро сказал Нико и поспешил к лестнице.

Трамвай катился медленно. Нико и Эш сидели в заднем конце вагона. Некоторое время Эш смотрел в окно, потом отвернулся.
— Думаете, за нами следят?
— Трудно сказать, — равнодушно ответил рошун.
Они проезжали мимо широкой площади, окруженной с трех сторон зданиями из белого мрамора и заполненной в этот час тысячами человеческих фигурок в красных рясах.
— Паломники, — сказал Эш в ответ на невысказанный вопрос юноши.
— Я о другом хотел спросить. — Нико пришлось повысить голос, чтобы перекрыть шум громадной толпы. — Там, где мы были, вы получили то, что хотели?
— Надеюсь, что да.
— И это все? Вы ничего мне больше не скажете?
— Пока — нет.
Нико раздраженно фыркнул.
— Отличный способ наставлять ученика. Говори поменьше, даже когда он спрашивает.
— Всегда лучше попробовать догадаться самому.
— Удобное рассуждение. Можно вообще ничего не объяснять.
— Ты прав.
Вагон наехал на какую-то неровность, дернулся, стекла задребезжали. Эш снова обернулся и выглянул в окно. Некоторое время он сидел молча, задумавшись о чем-то, рассеянно потирая большим пальцем об указательный. Потом поднялся, ухватившись для равновесия за багажную полку.
— Возвращайся в хостильо и жди меня там. До моего возвращения не уходи.
Не дожидаясь ответа, он прошел к выходу, соскочил и торопливо зашагал прочь, не оглянувшись и не увидев прижавшееся к стеклу лицо Нико.
Немного погодя трамвай дополз до района восточных доков, и Нико стал находить знакомые ориентиры. По тротуару, в одном направлении с трамваем, шла темноволосая девушка.
Нико вскочил, пробился к выходу и соскочил на землю.
— Серезе! — крикнул он, но она была далеко и не услышала.
Он попытался догнать ее, но потерял из виду на следующем перекрестке. В том, что это была именно Серезе, Нико не сомневался. Продолжая идти в том же направлении, он поглядывал по сторонам. День клонился к вечеру, и народу на улицах заметно прибавилось. По дороге, звякая и тарахтя, катились трамваи и повозки, по тротуарам торопливо шагали пешеходы. Часы на башне ближайшего храма отбили время и замолкли.
Улица, по которой шел Нико, была застроена одинаковыми, почти неотличимыми один от другого домами. Из распахнутых окон доносились голоса и прочие звуки, свидетельствовавшие о некоей активности. Заглянув в одно такое окно, Нико обнаружил похожее на мастерскую помещение, просторное и пыльное. Сотни людей, преимущественно женщины и дети, сидели рядами на ковриках, выполняя повторяющиеся движения, смысл которых был ему непонятен. Несколько детей подметали пол и собирали мусор, взрослые же мужчины таскали по проходам тележки, нагруженные каким-то материалом. Одни из сидевших бросали в тележки продукты своего труда, другие же, наоборот, выхватывали эти вещи. Расхаживавшие взад-вперед надсмотрщики покрикивали на работников. Постояв с минуту, Нико пошел дальше. Серезе видно не было. Похоже, он окончательно ее потерял.
Возвратиться в хостильо? Нико представил их крохотную комнатушку, представил, как будет сидеть там в одиночестве, мучиться от безделья и заново переживать события прошлого вечера, и ему стало не по себе от одной только этой мысли. Раз уж представилась такая возможность, почему бы не прогуляться, пусть даже улицы и выглядят не более заманчивыми, чем их хмурая келья.
Через некоторое время городской ландшафт изменился в лучшую сторону: тихие, обсаженные деревцами улочки, небольшие плазы с закусочными и мягко шумящими фонтанами. Изменилась и сама атмосфера: лихорадочная, суматошная активность, свойственная кварталам восточных доков, заметно спала. И все же Нико по-прежнему чувствовал себя чужаком в этом городе. Здесь не было ничего такого, с чем он мог бы соотнести себя, ничего, к чему с теплотой узнавания устремился бы взгляд. Все окружающее отталкивало и пугало — не только иного масштаба архитектура, но и поведение горожан.
В Бар-Хосе незнакомые люди по крайней мере разговаривали друг с другом. Торговцы с готовностью улыбались покупателям, разгоряченных спорщиков всегда вовремя разнимали. В изнуренном войной городе — вопреки или, может быть, благодаря ей — сохранялся дух согласия, единения, понимание общей судьбы и цели, отодвигавшее на второй план веру, религию, убеждения, дружбу. Здесь же в горожанах чувствовалось что-то хмурое, мрачное, враждебное. Как будто всем им многое пообещали — и даже, да, предоставили, — но они стали ощущать себя еще более обделенными и неудовлетворенными.
Возможно, глазу просто недоставало зелени и пространства в противовес гнетущей бесконечности бетона и кирпича. Подчиняясь внезапному порыву, Нико остановил пробегавшего мимо мальчишку и спросил — надеясь, что паренек не уставится на него растерянно и не отделается отговоркой, что, мол, ничего такого здесь нет, — как пройти к ближайшему парку.
Расчет оправдался, и юный горожанин в двух словах объяснил, что парк не только есть, но и находится буквально за углом следующего квартала. Последовав его указаниям, Нико и впрямь увидел перед собой небольшой зеленый уголок, окруженный черной железной оградкой. Глаза его радостно вспыхнули. Прибавив шагу, он прошел через ворота по посыпанной гравием дорожке. Открывшийся пейзаж был по-своему интересен; удивляло лишь практически полное безлюдье. Кто-то, присев в кустах, справлял нужду; на заросшей высокой травой полянке лежали, раскинувшись, пьяные.
Выбрав местечко подальше от этих любителей природы, Нико сел под высокое одиночное дерево и, обратившись лицом к слабеющему солнцу, постарался расслабиться.
Он закрыл глаза и представил, что вернулся домой, н Хос, и сидит на вершине лесистого холма, поднимающегося за принадлежащим матери крохотным участком.
В такие дни Нико частенько уходил из дому в сопровождении верного Буна, с заплечным мешком, в котором лежала буханка свежеиспеченного киша, кусок сыра, фляжка с водой, манок, моток лесы и несколько рыболовных крючков. Он уходил от рутинных проблем, пыхтя и потея, карабкался по склонам, вдыхал чистый и прозрачный воздух, и с каждым шагом на душе становилось легче, а проблемы отступали. Развеселившийся Бун носился туда-сюда, вынюхивая кроликов, мышей и прочую живность, за которой можно было побегать.
Иногда, когда уморившийся Бун растягивался на согретой солнцем травке, Нико удил рыбу в холодных горных озерцах, одну за другой вытаскивая радужных форелей, которых с гордостью вручал потом матери, готовившей рыбу на ужин. Будучи в более созерцательном настроении, он находил обломок скалы над глубоким прудом и устраивал рыбалку с камешками. Бросая маленький камешек, Нико внимательно наблюдал за тем, как он погружается в воду. Изредка случалось так, что какая-нибудь неразумная рыбешка выскакивала из своего тайного убежища и бросалась к камешку, приняв его за поживку, и тут же устремлялась прочь. Рыбалку с камешками Нико устраивал не ради улова, но исключительно ради интереса и увлекался ею настолько, что забывал о времени.
Если время еще оставалось, Нико поднимался на самую вершину одной из ближайших гор. В таких случаях он не обращал внимания ни на усталость, ни на голод, ни на сбитые ноги и часто вспоминал отца, который исходил в одиночку едва ли все окрестные леса и облазил все более или менее заметные вершины. Забравшись на вершину, Нико в изнеможении падал на землю рядом с Буном и еще долго лежал, дожидаясь, пока придет в норму дыхание и успокоится сердце. Он лежал, вбирая в себя всю ширь лугов и лесов, необъятный простор зеленовато-синего моря и бездонную глубину голубого неба. Там, в вышине, он пил соленый воздух. Там кожу холодил легкий ветерок. Там Нико ощущал себя в мире со всем миром, там его жизнь попадала в правильное русло, оттуда проблемы выглядели мелкими и бессмысленными. На вершине к нему приходило осознание, что страхи и волнения, надежды и желания преходящи и существуют только в тот или иной момент времени. Он заглядывал в глаза Буну, понимал, что псу уже знакомо это состояние, и завидовал ему.
— Привет.
Голос пришел из настоящего, куда вернулся, просто открыв глаза, и Нико. Цветоощущение восстановилось не сразу, так что поначалу он видел только зеленый силуэт на фоне неба. Нико выгнул шею и прикрылся от солнца ладошкой.
Серезе притворно нахмурилась.
— Ты занял мое место, — сказала она, не дав ему и рта раскрыть.
— Что?
— Ты на моем месте, — повторила Серезе.
Нико растерянно улыбнулся и посмотрел на рассеянных по маленькому парку пьяных.
— А, понял. Ты часто здесь бываешь, да?
Девушка опустилась рядом и даже подтолкнула его, освобождая место под деревом. Он почувствовал жар ее тела и ощутил легкую дрожь, как будто по позвоночнику пробежали пальцы.
— Мы остановились неподалеку, — объяснила она. — Отец не захотел, чтобы я поселилась в одном с ними хостильо возле доков, и мы все перебрались в заведение поприличнее. Сейчас они сидят и обсуждают какие-то планы. Такая скука. В общем, я решила прогуляться, найти тихое местечко, посидеть на солнышке. — Она огляделась и покачала головой. — Вот и нашла.
Достав из кармана коричневую самокрутку, Серезе чиркнула спичкой, прикурила, затянулась и выдохнула. Запах травы хазии пощекотал ноздри.
—Хочешь? — Она протянула ему самокрутку.
Мать всегда говорила, что хазия вредна для легких, и, словно в подтверждение своих же слов, иногда просто заходилась в кашле после бессонной, прокуренной ночи. Нико уже почти отказался от предложения, но в последний момент передумал. А почему бы и не попробовать? Момент самый подходящий. Он принял самокрутку, осторожно затянулся и тут же, едва дым попал в легкие, закашлялся.
— Я не помешала? — спросила Серезе, не дождавшись от Нико, который еще не совсем вернулся с холмов Хоса, никакой реакции.
— Нет. Просто... воспоминания нахлынули.
— Ну, в таком случае я лучше оставлю тебя наедине с ними. — Она поднялась, легко, изящно, без малейших усилий, как большая гибкая кошка.
— Если из-за меня, то не надо, — торопливо сказал Нико.
Серезе протянула руку:
— Я просто играю с тобой. Но если мы хотим провести вечер вместе, то хорошо бы не здесь.
Возразить было нечего, а потому Нико принял предложение, позволив Серезе поднять его на ноги.
— Куда? — спросил он.
Она пожала плечами:
— Давай просто прогуляемся.
Вместо того чтобы держать Нико за руку, Серезе взяла его под руку. Солнце опустилось, в воздухе повеяло прохладой. Люди спешили вернуться до сумерек домой; рабы с железными ошейниками на шее сгибались под тяжелыми корзинами и тюками. Из открытых дверей ресторанов выплывали манящие ароматы.
— Ты не проголодалась? — спросил на всякий случай Нико, хотя сам есть не хотел.
Серезе покачала головой, и ее темные волосы рассыпались по плечам.
— Все, что мне надо, — это свежий воздух. А тебе разве не хочется просто прогуляться иногда?
— Конечно, хочется, — поспешно согласился Нико.
Девушка снова протянула ему самокрутку. На этот раз он затянулся по-настоящему.
— А вы с Алеасом, похоже, все-таки подружились, — заметила она.
— Похоже что так. Хотя Бараха... то есть твой отец... В общем, он этого не одобряет.
— Разумеется. Ты же ученик Эша.
Нико вопросительно посмотрел на нее.
Серезе пожала плечами:
— Мастер Эш — лучшее, что есть у ордена, и все это знают. Моему отцу такое положение дел не нравится. Он всегда стремился к тому, чтобы везде и во всем быть первым. Иного варианта он не приемлет. Упрекать его за это трудно. Мама рассказывала, что у отца было трудное детство, что его родитель был человеком требовательным и суровым, но сам ничего в жизни не добился. Он постоянно, при каждой возможности унижал и ругал сына и до самой своей смерти не выказывал в отношении к нему ничего, кроме презрения. В какой-то степени такое отношение и сформировало моего отца. Он такой, какой есть, и ничего не может с собой поделать.
Нико попытался мысленно сопоставить два образа Барахи — тот, что показала Серезе, и тот, что сложился у него на основе личного знакомства.
Они прошли мимо расставленных на тротуаре столиков, разговоры за которыми становились все громче и резче. Тени тянулись все дальше.
— У меня мать в каком-то смысле такая же, — признался, помолчав, Нико. — Ее тоже не отпускает прошлое.
— Родители?
— Нет, мой отец.
Она что-то сказала в ответ, но он не расслышал и, сбившись с шага, остановился. Прямо перед ними что-то падало, кружась, на землю, а когда упало, Нико присмотрелся внимательнее.
То было семя дерева цикадо, свежее, зеленое, ярким пятном выделявшееся на серых камнях. Улицы засыпало смятыми, рваными листьями, и между ними виднелись кое-где другие зеленые, с крылышками семена, отличавшиеся от тех, к которым уже привык Нико, меньшими размерами. Он поднял голову и пробежал взглядом вверх, по бессчетным этажам здания, мимо которого они проходили. С края крыши свешивались ветви цикадо.
— Сад на крыше, — объяснила Серезе, проследив за сто взглядом. — Богачам нравится держать такие. — Она поджала губы и неожиданно свернула в переулок за углом этого самого здания. — Идем.
Они повернули еще раз, и Серезе остановилась под пожарной лестницей, нижний край которой висел у нее над головой. Лестница вела на крышу и проходила рядом с окнами, расположенными на тыльной стороне дома. Теперь Нико понял, что задумала его спутница.
У него даже закружилась голова, когда Серезе, встав ему на плечи, собралась, подпрыгнула и, ухватившись за нижнюю перекладину, подтянулась и забралась на лестницу. Стоя внизу, он с восторгом любовался ее гибкой фигурой.
— Ты на что вытаращился? — поинтересовалась Серезе.

Садик на крыше был мал, но устроен прекрасно. Во всем чувствовалась умелая, опытная и заботливая рука, позволявшая ему расти естественно и свободно, но не впадать в буйство дикости. По краям стояли крошечные деревца в глиняных горшках, в лотках, заполненных землей и посыпанных деревянными стружками, зеленели кустики с желтыми и голубыми цветками. В самом центре поместился фонтан и водосток, сложенный из гладких, но разных по размеру камешков, изображавших миниатюрный горный поток.
Благодаря искусному расположению сада посетителю могло показаться, что он находится где угодно, но только не в самом большом городе мира. В задней части сада стояла будка, через которую, вероятно, можно было попасть на внутреннюю лестницу. Будка была заперта на замок, в чем и убедилась Серезе, подергав дверь. Они сели на лавочку у едва слышно журчащего ручейка, с интересом рассматривая тайный сад. Несмолкаемый шум города доносился сюда едва слышным гулом.
Серезе закурила еще одну самокрутку. Сизый дымок закружился в тающем свете.
— А ты молодец. Я имею в виду вчерашний вечер.
До сих пор ни тот ни другой этой темы не касались.
— Ты так думаешь? Я жутко перепугался. Просто окоченел от страха.
— Ну и что? Не ты один. Главное не это, а то, что ты сделал то, что от тебя требовалось. Выказал храбрость.
Нико внимательно и без всякого смущения посмотрел на сидящую рядом девушку и сразу же заметил то, что пряталось под маской красоты и блеска. Серезе держалась из последних сил, и ей отчаянно требовалась компания.
Она затянулась еще раз и протянула ему самокрутку.
— Храбрость? — медленно повторил Нико, как будто впервые произносил это слово. Перед глазами снова, не в первый уже раз, возникло лицо убитого им человека: сначала решительно-злое, потом удивленное и затем искаженное ужасным осознанием того, что все кончено. — Нет, храбрость тут ни при чем. Не она, а страх заставил меня воткнуть клинок в живот тому бедолаге. Я не хотел умирать. Не хотел, чтобы он убил меня. Поэтому убил его сам, первым.
Удивительно, как легко, ясно и просто ему удалось выразить свои самые сокровенные чувства. Может быть, в нем что-то изменилось? Может быть, он немного повзрослел с прошлого вечера? Или, что тоже нельзя исключать, дым хазии убрал какие-то внутренние барьеры?
— Забавно, — продолжал он, размышляя вслух. — С тех пор как я уехал из Хоса, мне открылось несколько истин. Я теперь лучше понимаю отца. Он был очень храбрым, но раньше я этого не понимал. В глубине души я всегда боялся, что он просто трус и только поэтому убежал из армии. Все мои представления о храбрости, отваге были связаны с поведением человека в открытом бою, под огнем. Наверное, я набрался этой ерунды из книг. Теперь мне понятнее, что испытывал мой отец, спускаясь каждый день под землю. Удивительно, что он еще продержался так долго, просыпаясь по утрам с сознанием того, что ждет впереди. Поэтому он и выбрал в конце концов иную жизнь, жизнь вдалеке от всего этого. Мне бы половину его сил и храбрости.
Нико с опозданием взглянул на самокрутку — забытая, она потухла. Он передал ее Серезе, чувствуя, как все плывет в голове.
— Храбрость — это не по моей части. Да я и плохо понимаю, что это такое. Когда что-то случается, мне в первую очередь делается страшно.
Серезе заново раскурила самокрутку и теперь сидела, подперев кулачком подбородок.
— Понимаю. — Она медленно выдохнула. — У меня вчера такое тоже было в первый раз. Не думаю, что я как-то отличилась.
Взгляд ее вдруг метнулся вверх, к промелькнувшей в небе тени. Оба успели вскинуть голову и заметить черные, раскинутые широко, перепончатые крылья летуна, парящего над городом на восходящих потоках воздуха. Серезе поежилась.
— Ты как?
— Все хорошо, — заверила она, хотя голос не подтверждал сказанное.
«Смени тему», — подумал он.
— Расскажи о себе.
— А что бы ты хотел знать?
— Затрудняюсь сказать. Ну... расскажи о своей матери.
Не угадал. Он мгновенно понял, что ошибся с вопросом.
Тем не менее девушка попыталась ответить:
— Мать умерла несколько лет назад. Тогда я и познакомилась с отцом. Он приехал к нам, на Минос, когда она уже заболела, а после ее смерти взял меня с собой в Чим. Я оставалась там до шестнадцати лет, в горах, среди мужчин, которые учились убивать.
— Желания последовать по стопам отца не возникало?
— Стать рошуном? Нет, такая жизнь не по мне.
— А сюда как ты попала?
Она невесело улыбнулась:
— Начала понемногу сходить с ума от всей той скуки. Дважды пыталась бежать. Однажды влюбилась — весь монастырь перевернула с ног на голову. В конце концов Ошо предложил мне перебраться в Кос. У здешнего агента возникли проблемы со здоровьем, и ей потребовалась помощь. Я сразу же ухватилась за эту возможность. Госпожа Сар умерла в этом году. Она сильно кашляла. Я согласилась задержаться здесь до тех пор, пока они не пришлют замену.
Серезе повертела в пальцах вновь потухшую самокрутку и отбросила ее в сторону.
— А ты? Каким ветром тебя занесло в эти края? Как ты ввязался во все это?
— Я и сам задаю себе тот же вопрос.
— Похоже, ты уже жалеешь, что попал сюда.
Нико поднялся и прошел к миниатюрному фонтану, сделав вид, что его интересует устройство водопада. На самом же деле перед глазами как будто повисла пелена.
— Извини, я не хотела совать нос куда не просят, — сказала Серезе, по-своему интерпретировав его позу. — Наверное, перебрала сегодня с травой. — Она замолчала, подыскивая объяснение получше. — Знаешь, в тебе есть что-то... с тобой хочется говорить.
Фонтан и впрямь напоминал миниатюрное горное озерцо, и Нико, наверное, даже не удивился бы, увидев в нем крохотную форель.
— Ты права. Жалею. После вчерашнего я только о том и думаю, что лучше бы остался в Бар-Хосе. Теперь-то я шлю, что так, — он бесцельно огляделся, — жить, пожалуй, не стоит. Готовиться стать убийцей... Знаешь, я почти забыл, чему учился там, в монастыре. Только о том и думал, чтобы сделать все как надо. А сегодня словно взглянул на это заново, свежим взглядом...
Неслышно подойдя, Серезе встала рядом. Он увидел в воде ее отражение и провел ладонью по лицу.
— Может быть, мне станет легче, когда мы уберемся из города. — Он намеренно добавил легких ноток. — А ты? Ты останешься в Косе после того, как все закончится?
— Нет. Мне придется уехать. Ради моей же безопасности.
— Куда отправишься?
— Я думала... Кое-что у меня отложено... В общем, наверное, попутешествую немного, повидаю Мерсию, пока она еще свободна. Говорят, женщине и сейчас опасаться нечего. — В ее голосе ему послышалась улыбка. — Буду отдыхать, принимать жизнь такой, какая она есть, ни о чем не думать и носить с собой только то, что помещается в дорожной сумке. Просто и беззаботно. По-моему, неплохой план, а?
— Да, — согласился Нико, и прозвучавшая в этом коротком слове нотка печали удивила его самого. Но разве не замечательно закинуть за спину мешок и отправиться странствовать по островам Свободных портов?
Он даже позволил себе помечтать, представив, что отправляется в такое путешествие с этой вот девушкой и что дни их будут свободны от страха и опасности. Лишь на мгновение предался Нико этой фантазии, но на душе уже потеплело.
— Ну так поедем вместе, — с усмешкой сказала Серезе, и он повернулся и посмотрел на нее без всякого выражения. — Из нас получилась бы хорошая компания, — продолжала она, играя с ним. — Я уже вижу.
—Мы едва знаем друг друга.
— Ну и что? Мы ведь ладим, верно? Такое сразу чувствуется, как только люди встречаются.
— Пожалуйста, не надо.
— Ну вот, тебе уже не нравится. — Она состроила гримасу.
— Знаешь, я все бы отдал, чтобы только это сбылось.
Ее глаза уже не улыбались. Она коснулась его руки:
— Так что держит тебя здесь? Ты ведь ученик, а не раб.
— Я многим обязан мастеру Эшу. Мы... у нас есть договор, и я его не нарушу.
— Думаешь, он не отпустит тебя, если узнает, чего ты на самом деле хочешь?
— Я не знаю, как он поступит. Но легче ему точно не станет.
Серезе вздохнула:
— Эш — хороший человек. Ты недооцениваешь его. Я наблюдала за ним, когда вы были вместе. Он заботится о тебе.
Нико напрягся. Снял ее руку со своей.
— Сомневаюсь. Он терпит меня, да. Хотя и избегает по возможности моей компании.
— Такой проницательный и такой слепой, — пробормотала Серезе.
Что она хотела этим сказать, он так и не понял.
— Эш всегда такой, сдержанный. Даже тех, кого знает много лет, не подпускает близко. На его долю выпали тяжелые страдания. И не только на его. Судьба их не жаловала. Думаю, хотя Эш бы этого и не признал, что он страшится боли еще одной потери.
Нико промолчал, и маленький сад наполнился звуками бегущей воды. Похолодало. Нико поежился, ощутив в воздухе неприятную сырость. Дыхание уже срывалось с губ облачками пара.
— Холодает.
— Да, идет туман.
— Туман? Сейчас? Что за странная погода?
— Туман идет с гор, с большой земли. Нам лучше вернуться, если мы не хотим замерзнуть.
Нико еще раз оглядел садик на крыше и с натянутой улыбкой повернулся к своей спутнице:
— У мастера Эша есть история про то, как он замерзал. И расскажу тебе на обратном пути.

Комната встретила его не слишком гостеприимно. Последняя монета ушла на то, чтобы открыть дверь, и он долго шарил потом в темноте по дну чашки, надеясь отыскать завалившийся четвертак. Повезло. Нико использовал денежку, чтобы зажечь газовую лампу. Забравшись на верхнюю койку и завернувшись в тонкое одеяло, он долго лежал, размышляя о последних часах.
Эш вернулся поздно. Выглядел он еще более уставшим, чем раньше, и, хотя в комнате было почти светло, наткнулся на умывальник.
«Опять голова», — подумал Нико.
Укладываясь спать, старик ничего не сказал и только хмыкнул. Что он делал едва ли не целый день? Где был? С кем встречался? Вопросы вертелись на языке, но Нико так и не решился ни о чем спросить, зная, что Эш, скорее всего, предложит помолчать. К тому же на первом месте у него было более неотложное дело.
— Холодная сегодня ночь, — сказал наконец Эш. — Да.
— Ты поел?
Нико только теперь понял, что не поужинал.
— Нет, но я не голоден. Этот город начисто отбивает аппетит.
Старик осторожно поднялся с кровати, пошарил в мешке и достал несколько завернутых в промасленную бумагу овсяных лепешек.
— Мастер Эш... — начал Нико и замолчал, ожидая, пока старик повернется.
Эш протянул ему лепешку.
— Ешь, — не терпящим возражений тоном приказал он, хотя Нико и покачал головой.
— Мастер Эш, я хочу кое о чем спросить.
— Ну так спрашивай.
Нико собрал всю смелость.
— Я много думал... Не уверен, что это мое — быть рошуном.
Старик моргнул, словно у него снова возникли проблемы со зрением, потом развернул лепешку, отломил кусок и, не сводя глаз с Нико, сунул в рот.
Слова вдруг посыпались одно за другим, как камни с горы.
— Мне кажется, что во мне этого нет. Эта работа... она хуже, чем я думал. Вчера вечером... — Он покачал головой. — Быть солдатом, защищать родину — это одно, но то, чем мы занимаемся, совсем другое.
— Нико, — мягко сказал Эш, — если ты больше не хочешь быть моим учеником, так и скажи. Я все устрою, и ты сможешь вернуться домой.
Нико сел на полке.
— А как же наш уговор?
— Ты сделал все, что мог. Много работал, старался, смотрел в лицо опасности. Просто скажи. Я прямо сейчас отведу тебя на пристань и найду место на каком-нибудь корабле. Утром ты уже уплывешь отсюда. У меня нет к тебе никаких претензий. Если бы мог, я бы и сам так поступил.
А ведь Серезе была права, понял вдруг Нико. Он и впрямь хороший человек.
Эш завернул в бумагу остаток лепешки, отвернулся и убрал ее в мешок.
— Так ты хочешь уехать? — ровным голосом спросил старик, все еще стоя спиной к Нико.
Нико смотрел на него сверху. Сегодня Эш выглядел не просто усталым — он едва держался на ногах. И в его позе — неподвижной, с опущенными плечами и поникшей головой — заключалось все ожидание ответа.
Вопрос повис в воздухе, разрастаясь, отодвигая их друг от друга, делая чужаками, идущими каждый своим путем.
В голове у Нико как будто что-то блеснуло.
«Ты же умираешь».
Эти повторяющиеся головные боли, это постоянное употребление листьев дульче, это желание взять ученика... Эш был болен и знал, что добром дело уже не кончится.
Груз знания придавил Нико.
«Я никогда не прощу себе, если брошу больного старика одного в этом жутком месте».
— Нет, мастер, — услышал он собственный голос, — наверное, это город так на меня действует, вот и все.
Эш не повернулся сразу, но плечи его медленно расправились. Он перевел дыхание, а когда повернулся, никакой дистанции между ними уже не было, и оба вернулись к своим привычным ролям, мастера и ученика.
— Тебе надо хорошенько поспать. Завтра у нас долгий день. Если захочешь, поговорим утром.
Нико лег, положив под голову руку. Эш принял позу для медитации, выровнял дыхание и сосредоточил взгляд на двери.
Нико смотрел на потолок, до которого было не больше двух футов, и видел трещины в штукатурке, темные пятна сырости, теплый дрожащий отсвет лампы. Он слушал, как звякают, проваливаясь и катясь вниз, монетки. Он представлял их долгий путь по невидимым желобкам, путь, заканчивающийся в крепком, надежном сейфе, спрятанном в глубоком подвале.
Сколько еще осталось старику? Должно быть, у него какая-то болезнь, что-то неизлечимое.
Он знал теперь, что останется со стариком до конца, несмотря на все сомнения, несмотря даже на то, что решение это основано на чувстве верности и сострадании, а не на искреннем желании остаться.
Он скоро уснул и во сне увидел, что хоронит Эша рядом с тем местом, где лежит Бун. Во сне с ним была Серезе. Стоя у могилы, она говорила какие-то слова. Нико слушал, но сам ничего сказать не смог, а только положил на утрамбованную землю меч старика. Потом, уже уходя от могилы, он испытал печаль и облегчение. Ему даже показалось, что тяжесть в животе уменьшается с каждым шагом.
И у него, и у Серезе за спиной висел дорожный мешок.
Они не расставались целую вечность, путешествуя вместе и радуясь жизни, беззаботные и влюбленные.

Глава 23 
В ЗАПАДНЕ

В горах солнце садится быстро. Ближе к вечеру отбрасываемые ими тени уже растворялись в хмурых наползающих сумерках.
Колонна штурмовиков стала лагерем рядом с чистой горной речушкой. Люди устали — переход занял едва ли не весь день, причем шли по большей части пешком, потому как зелов пришлось оставить на побережье под охраной нескольких человек. Самый тяжелый груз достался мулам, чувствовавшим себя на горных тропах гораздо увереннее чистопородных, более крепких и сильных, но и менее поворотливых зелов. Приобрели их уже на месте, в порту, заплатив твердой имперской монетой. Пока одни солдаты обустраивали стоянку, другие разгружали усталых животных. Груз состоял по большей части из продуктов и частей артиллерийских орудий. Работали споро, стараясь не шуметь. Приказы в случае необходимости отдавались жестами. Офицеры отличались от рядовых единственно татуировками с обозначением их ранга на висках.
Пурды, члены элитного разведподразделения имперской армии, возвращались по одному. Свое название они получили от камуфляжа — особых накидок с капюшоном и вставками из травы и листьев. Каждый пурда работал в паре с огромным волкодавом, псом специально выведенной породы, обученным для такого рода работы. Возвратившиеся разведчики доложили, что ничего подозрительного не обнаружено, прилегающая территория чиста.
Тем не менее на ночь вокруг лагеря было выставлено двойное кольцо часовых. Костров не разводили. Спали в легких разборных сооружениях: брезентовое основание натягивалось на вбитые колышки, навес устанавливался чуть выше. Сидеть в них было нельзя — только лежать.
Прошедшие отличную подготовку, штурмовики работали уверенно, слаженно, без понуканий. Убедившись, что все идет как надо, полковник удовлетворенно кивнул, повернулся и направился в дальний конец лагеря, к одинокой, коленопреклоненной фигуре.
— Так вот он какой, да? — спросил полковник грубовато, наклоняясь к ягодному кусту, привлекшему, казалось, все внимание Дипломата.
Че даже не повернулся. Одет он был просто — обычные кожаные доспехи под плотной накидкой из серой шерсти.
— Да. — Он запахнул накидку поплотнее.
Полковник Кассус приподнял ветку с маленькими черными ягодками и, с любопытством посмотрев на них, кивнул.
— Какие странные. Напоминают череп, — заметил он, имея в виду белые крапинки на ягодах. — Нет, я бы такую гадость добровольно есть не стал.
— Я и не буду. Нужно лишь приготовить соответствующим образом, а потом помазать соком лоб. Все прочие способы употребления ведут к летальному исходу.
Полковник еще подержал ветку секунду-другую, потом отпустил. Кустик качнулся. Кассус выпрямился и посмотрел на стоящего на коленях Дипломата, который остался в прежней позе и даже не поднял головы.
— Когда?
Лицо Че накрыла легкая тень. В глазах что-то мелькнуло. Но что? Черты молодого человека сохраняли бесстрастное выражение, и полковник не в первый уже раз поймал себя на том, что испытывает непонятное беспокойство, причина которого остается скрытой.
Полковнику нравилось считать себя человеком тонким и восприимчивым. Проводника, похоже, что-то глодало. Что-то не давало ему покоя, и чем ближе они подбирались к цели, тем сильнее становилось внутреннее сопротивление. Объяснение могло быть только одно. «Судя по всему, дело ему не по вкусу» — вот к какому выводу приходил Кассус.
— Утром, — ответил после паузы Че. — Пусть люди пока отдыхают. С какой скоростью мы пойдем, по какому рельефу — ничего этого я сказать не могу.
— Ты и вправду будешь не в себе? — полюбопытствовал Кассус.
Че осклабился:
— Да, и вернусь не скоро.
Полковнику это не понравилось, и скрывать свое мнение он не стал. Но поскольку речь об этом заходила не впервые, то никаких новых заверений и гарантий Дипломат дать не мог, а потому промолчал, давая понять, что это не его забота.
Кассус повернулся и обвел взглядом лагерь. Работы подходили к концу. Некоторые сидели возле своих навесов и либо перекусывали сухим пайком, либо негромко переговаривались с соседями. Другие предпочли искупаться и уже успели раздеться и войти в холодную воду.
Из Коса они выступили в количестве восьмидесяти двух человек: полковник, восемь отделений по десять человек в каждом и этот чудной Дипломат, прикомандированный к группе решением Высшего Командования. Двое заболели на корабле, где и остались до выздоровления; еще двоих выделили для охраны зелов; один подвернул ногу, поднимаясь в гору. Потери вполне допустимые; по крайней мере, полковник ожидал больших. Теперь он имел в своем распоряжении семьдесят семь человек, четыре неполных взвода.
Но беспокойство не оставляло Кассуса. Собственно, оно появилось еще даже до начала этой второпях собранной экспедиции. По словам Дипломата, им могло противостоять до пятидесяти рошунов. Пятьдесят рошунов, да еще на своей территории. Им есть что терять и что защищать. Да, его штурмовики, возможно, лучшие солдаты во всей имперской армии, но такой расклад ему все равно не нравился.
Интересно, почему Матриарх не выделила им в поддержку армейский батальон? Проводить такого рода операции следует неторопливо, делая главную ставку на подавляющее численное превосходство. Скорее всего, против высадки на их территории столь крупных сил возражали местные князьки, а с ними общий язык найти бывает трудно, и золото помогает не всегда.
Не исключено, впрочем, что ходившие по Косу слухи соответствовали истине. В столице что-то замышлялось: срочно формировались новые роты, из тихих, отдаленных гарнизонов отзывались немалые силы. Сплетники твердили об одном и том же, и на сей раз полковник склонялся к тому, чтобы поверить им. Он и сам принимал участие не в одном крупномасштабном вторжении.
Че поднялся, отвел глаза от куста с черными, в крапинку, ягодами и наконец посмотрел Кассусу в глаза. И полковник снова невольно напрягся под холодным, пустым взглядом молодого Дипломата.
— Значит, утром, — сказал он, пережевывая комок тарвида.
Че кивнул и зашагал прочь.
Полковник исподтишка наблюдал за ним. Подойдя к своему стоявшему чуть в стороне от других навесу, Дипломат бросил под него дорожный мешок и опустился на землю — поджав ноги, лицом к заходящему свету, ладони на коленях, глаза закрыты.
Точь-в-точь один из этих придурковатых монахов Дао.
На корабле его замечали немногие, и те, что все-таки замечали, лишь покачивали головой, посмеивались да переглядывались.
«А ведь он опасен, — размышлял Кассус. — Не хотел бы я схватиться с таким».
Полковник отвернулся и сплюнул. «И скоро против нас будет пятьдесят ему подобных».
Он сделал глубокий вдох, заполнив легкие чистым горным воздухом, пробежал глазами по заснеженным вершинам окружавших лагерь хребтов. Они были где-то там. Они скрывались за стенами своего монастыря.
«Внезапность, — подумал Кассус. — Все решит внезапность».

Нико не знал, отчего проснулся. Что-то как будто толкнуло его, и он открыл глаза.
Газовая лампа еще горела. Эш по-прежнему сидел на полу в позе для медитации, и его взгляд из-под полуопущенных век держался на той же точке на двери. Нико потер усталые глаза. Сколько он спал? Час?
Снаружи, из коридора, долетел крик — громкие, бессмысленные, жалобные слова пьяницы.
Другого предупреждения не было.
Дверь с треском распахнулась и ударилась о стену, отколов кусок штукатурки. Нико вздрогнул и непроизвольно сжался. Он даже открыл рот, но ни крикнуть, ни даже ахнуть не успел — с ним случилось нечто невероятное: время замедлило для него ход и как будто повисло, зацепившись за краешек этого, первого мгновения.
Боковым зрением он видел, как рука Эша потянулась к мечу, который лежал обычно рядом. Но Нико знал, что сейчас рука найдет только пустоту, потому что меч, завернутый в холстину, находился под койкой, куда его, вернувшись, убрал сам Эш. В дверном проеме Нико увидел застывших, словно на картине, алтарников. Взметнувшиеся полы ряс застыли, словно на картине, так что он мог рассмотреть каждую складку.
А потом замершая противоестественно волна времени обрушилась и покатилась своим привычным ходом. Хаос порвался в уши, оглушил и ошеломил, и Нико вдруг понял, что источник хаоса — Эш. Застигнутый вторжением в пассивной позе, атакованный первым алтарником, старый рошун сделал то единственное, что мог сделать в этой ситуации.
Он закричал.
Крик был дикий, первородный, могучий, как сама стихия. Ничего подобного Нико еще не слышал. Ничего подобного и не могло выйти из человеческой глотки. Сформированный и направленный волевым и физическим усилием Эша, он ударил в противника с такой силой, что тот опешил и выронил оружие, словно оно превратилось в раскаленный докрасна железный прут.
Воспользовавшись секундной паузой, Эш вскочил и схватил то единственное, что могло сойти за подобие оружия. Стул. От удара в лицо под маской хрустнули кости, а пострадавший отшатнулся и упал на тех, кто пытался протиснуться в комнату следом за ним. Продолжив атаку, Эш вытолкал алтарников в коридор и, навалившись на дверь, сумел ее захлопнуть.
— Нико... — произнес он с холодной сдержанностью, не столько успокоившей, сколько испугавшей юношу. — Брось мне монетку... быстро. — Чашка, в которой они держали мелочь для автоматов, стояла возле умывальника, и дотянуться до нее Эш не мог.
Пока Нико слезал с полки, дверь сотрясалась под ударами из коридора, и старик рошун удерживал ее из последних сил.
— Быстрее. 
Опустив руку в чашку, Нико вдруг испугался, что не найдет ни одного четвертака, что он истратил последнюю монету, но тут пальцы нащупали заветный кружок, и он схватил его и бросил наставнику.
Поймав монету на лету, Эш изогнулся, бросил ее в щель на дверной раме и повернул ключ в замке. Дверь по-прежнему сотрясалась под градом ударов, и Фарландер не отходил от нее, по-видимому не полагаясь на крепость замка.
Нико шагнул к нему. Остановился. Повернулся. Подошел к окну. Что делать? Парализованный нерешительностью, он тупо смотрел на ставни.
Эш нахмурился, и в этот самый момент дверь с треском раскололась у него над головой, осыпав старика дождем щепок. Кто-то в коридоре взялся за топор.
— Окно, парень! Окно!
Повторять не пришлось. Окно оставалось их последним шансом. Нико толкнул ставни, и... ничего не случилось. Ставни даже не дрогнули. Требовалась монетка.
Он выругался и снова метнулся к умывальнику, хотя и знал, что в чашке уже ничего нет, что последний четвертак истрачен.
Нико в отчаянии повернулся к Эшу. Паника нарастала, и мысли разбегались.
— Кошелек! — рыкнул Эш. — Там! На койке!
И верно, кроме прочих монет, в кошельке нашлось две нужного достоинства. Нико вернулся к окну и попытался просунуть четвертак в щель, но пальцы дрожали, денежка выскользнула, упала и покатилась по полу к самым ногам Эша.
Старик что-то крикнул, но Нико не расслышал. Он подобрал монету и снова поспешил к окну. На этот раз все прошло как надо, ставни распахнулись, и в лицо ударил свежий ветер. Нико судорожно вздохнул. Снаружи было темно, в воздухе висел густой туман. Он высунул голову и посмотрел вниз — высоко. Ни пожарной лестницы, ни водосточной трубы поблизости видно не было.
— Мы в западне! — воскликнул Нико и отступил. Как оказалось вовремя, потому что в следующий момент оконную раму что-то раскололо. На пол упал обломок арбалетной стрелы. Кто-то стрелял в него с крыши дома напротив.
Нико отскочил в глубь комнаты.
Эш крикнул, что надо прыгать в окно напротив. Окно, о котором шла речь, было закрыто ставнями, а здания разделяло никак не меньше семи футов. Нико знал, что никогда и ни за что на такой прыжок не решится.
— Нико! — взревел учитель.
Дверь уже разваливалась под ударами топора.
Только теперь он заметил, что стоит возле стула. Нико схватил его, разбежался и швырнул стул в ночь. Бросок достиг цели.
— Откройте! — крикнул Нико, держась в стороне от окна. — Откройте!
Ставни чуточку раскрылись, и в щели между ними появилось сморщенное лицо. Самое странное, что Нико узнал соседа — это был тот самый старик, которого он увидел в первый день в Косе. Тот, который складывал что-то из спичек.
— Пожалуйста! — крикнул Нико и, подняв валявшийся на койке кошелек, швырнул его через переулок в комнату старика. — Возьми себе!
Ставни решительно захлопнулись. Нико едва не всхлипнул от досады, хотя, надо признать, испытал и некоторое облегчение. Вторая стрела расколола раму в дюйме от руки.
Внезапно ставни распахнулись во всю ширь. Старик беззубо ухмыльнулся, призывно махнул рукой и, чтобы не мешать, отступил в сторонку.
В животе у Нико похолодело. Он представил, как прыгает, и вспомнил свое падение с крыши таверны в Бар-Хосе. Точнее, не само даже падение — оно в памяти не сохранилось, — а мгновения перед ним, когда он, соскользнув к краю, повис, отчаянно шаря рукой и не находя ничего, за что можно было бы ухватиться.
В щели разбитой двери уже заглядывали алтарники. Эш рисковал головой, потому что каждый удар топора мог стать для него последним.
— Не могу, — выдавил Нико.
Эш не сразу понял, о чем речь, а когда понял, нахмурился.
— Мечи. Бросай их туда.
Нико растерялся, но сделал, как было сказано. Пошарил под койкой, вытащил завернутое в холст оружие и перебросил в окно напротив.
Дверь трещала вовсю, и Нико не услышал, как сзади подошел Эш. Рошун оттащил ученика от окна, а потом — чего Нико никак не ожидал — схватил его за пояс и шиворот, оторвал от пола и с воинственным рыком устремился к окну. Несчастный взвыл и замахал руками, но было поздно: Фарландер выбросил его из комнаты.
Пролетая над переулком на высоте четвертого этажа, Нико даже успел подумать, что у него получится.
Не получилось. Окно напротив вдруг подпрыгнуло, а Нико снова оказался в худшем из возможных кошмаров: он летел навстречу смерти.
На этот раз ему повезло больше. Раскинутые руки наткнулись на что-то, а пальцы ухватились. В роли спасителя выступил подоконник. Нико ударился о стену и повис, отчаянно скребя босыми подошвами по шероховатой поверхности.
Вверху, над головой у него, промелькнул и влетел в комнату, головой вперед, Эш. Выпущенная с крыши стрела разминулась с рошуном на считанные дюймы. А потом Эш снова возник в окне и, схватив Нико за запястья, рывком втащил в окно.
Пока Нико пыхтел и отдувался, лежа на полу, а старик, сидевший на койке рядом со сложенным из спичек домиком, шамкал беззубым ртом и радостно скалился, Эш, не обращая внимания на обоих, развернул мечи. Отбросив один Нико, он поднял свой ровно в тот момент, когда в окно влетел первый алтарник.
Эш оттолкнул Нико и пригнулся, уходя от бокового удара в шею. Его собственный клинок с быстротой молнии вошел и вышел из живота противника. Отпихнув ногой умирающего, он повел атаку на второго алтарника. Этот дрался лучше и, блокировав выпад Фарландера, ударил его кулаком в лицо.
Пока противники рубились, вынуждая Нико и хозяина комнаты отступать к двери и безжалостно круша мебель — удивительно, но домик из спичек оставался нетронутым посреди этого безумия, — пока звенела сталь и удары чередовались с блоками, а выпады с нырками, Нико добрался до двери и рывком открыл ее.
Надо убираться.
Он вывалился в коридор, держа наготове клинок. В следующую секунду с ним столкнулся Эш, отступавший под натиском противника, за спиной которого уже мелькали другие маски. Беззубый старик убрался на койку и радостно хлопал в ладоши.
Нико побежал по коридору. Эш бросился следом. Из одной комнаты высунулась и тут же спряталась голова. Рядом захлопнулась дверь. Коридор закончился площадкой и ступеньками, которые вели как вверх, так и вниз. Нико покатился вниз, ловко поворачивая на каждой площадке и пролетая через три ступеньки. В самом низу он выскочил в длинный коридор, в конце которого виднелась передняя дверь.
Он уже метнулся было туда, но Эш схватил его сзади за плечо, развернул и потащил за собой в противоположном направлении. Увлеченные погоней, преследователи в белых рясах такую хитрость не учли.
Прачечные, грязные ванны, стиральные доски и едкий запах крахмала... Нико бежал, слыша собственное хриплое дыхание, звонкие шлепки босых подошв по кафельному полу и глухой стук сердца. Поворот, еще поворот... газовый фонарь на стене... задняя дверь... Он вышиб ее плечом и вылетел в туманную ночь...
Туманную, но далеко не тихую.
Грохот и треск... разлетающиеся во все стороны осколки камня...
Нико замер, не понимая, что происходит, почему у него заложило уши и откуда этот сухой, оглушающий шум. А потом все стало вдруг ясно: в него стреляют. Причем не из одной винтовки, а сразу из многих.
Его наверняка нашпиговали бы пулями, если бы Эш не налетел сзади и толкнул в спину. Оба выкатились в ночь и торопливо отползли в сторону, в плотный туман, подальше от двери и фонаря. Туман скрыл их от стрелков, хотя пули и продолжали щелкать по стене у них над головой. Преследователи задержались в коридоре, опасаясь попасть под огонь своих товарищей. Эш и Нико поползли на четвереньках по улице. Удалившись на изрядное расстояние, старый рошун поднялся и помог встать ученику.
Дальше они уже бежали. Никакого уличного освещения здесь не было, и все же их кто-то заметил. Крики привлекли преследователей, и погоня возобновилась.
Кто-то выскочивший из темноты попытался встать у них на пути, но Эш устранил помеху коротким ударом меча. Нико, не задумываясь, перепрыгнул через упавшее тело. И снова какие-то люди впереди. Не останавливаясь и даже не сбавляя шага, Эш проложил дорогу сталью. Нико свой меч обронил, но от него все равно было бы мало пользы. Вверху, над самыми крышами, промелькнул в тумане летун. Судя по всему, алтарники окружили весь район. Добежав до перекрестка, Эш и Нико едва не попали под пули. Они повернули назад, но обнаружили, что улица уже блокирована.
Нико вжался в стену. Спрятаться было негде. При каждом выстреле он съеживался, ожидая удара и боли. Эш схватил его за руку и без лишних церемоний потащил за собой через улицу. Крики с одной и другой стороны известили о том, что пули все же нашли цели.
Приземистое здание впереди. Угрюмое, омерзительное. Черный дверной проем без двери. Они ввалились в темное, вонючее пространство под дождем разлетающихся искр и осколков камня — пули ударили по притолоке.
Дальше от входа — еще темнее. Грязные стены покрывали какие-то надписи и рисунки. Вдоль одной стены в полу чернели дыры. Только теперь Нико понял, что они попали в общественную уборную.
Эш быстро прошел к задней стене с несколькими замызганными узкими окошками, выбил стекло рукоятью меча, смахнул торчащие зазубренные осколки.
— Нам нужно разделиться. В одиночку я смогу идти быстрее. Ты спрячешься, а я отвлеку их. Уведу за собой.
Нико огляделся:
— И где я здесь спрячусь?
Старый рошун пробежал взглядом по длинной деревянной скамье над отхожими дырами. Недолго думая он ухватился за нее обеими руками и, поднатужившись, оторвал от основания. В нос ударила жуткая вонь, от которой перехватило дух. Нико отвернулся, с трудом сдерживая позыв к рвоте.
Эш обернулся, и юноша, поняв все по выражению его лица, невольно подался назад и медленно, но решительно покачал головой:
— Нет.
— Хочешь умереть здесь?
— Не бросай меня. Побежим вместе.
— Мы в западне. Нужно что-то придумать. Нужно найти выход. Хотя бы для тебя. Все, полезай.
— Не полезу.
— Пожалуйста, Нико. Слышишь, они уже идут.
И действительно, с улицы уже доносился тяжелый звук шагов. Преследователи приближались.
— Быстро! — скомандовал Эш, и Нико, почти против собственной воли, шагнул к дыре.
Впрочем, делать ему ничего не пришлось — Эш просто схватил его, сунул ногами вперед в круглое отверстие и с силой толкнул вниз. Он приземлился на спину, оказавшись в мерзкой куче, консистенцией напоминавшей ил и такой же тягучей и липкой. Его передернуло от отвращения и вывернуло.
— Тише! — прошипел Эш, ставя на место скамью.
Нико зажал рукой рот. Его трясло.
— Когда уйдут, выбирайся и иди к пристаням, — шептал Эш. — Найдешь статую их генерала. Ее отовсюду видно, не пропустишь. Я, если смогу, буду ждать тебя на рассвете. Но если не приду — слушай внимательно — уходи.
Уходи из города. Возвращайся домой, к матери. Живи долго и не поминай лихом.
Сверху что-то упало. Судя по звуку, кошелек.
— Прощай, Нико.
— Мастер Эш!
Но старик уже ушел. Нико слышал, как он вылез наружу через окно. Звук шагов от входа... крик... Похоже, все бросились за ним.
Нет, не все. Несколько человек осталось. Вверху мелькнул свет лампы... задвигались тени... загремели тяжелые шаги... Кто-то командовал, отрывисто и громко, и эхо прыгало между стенами. Нико закрыл глаза и попытался дышать через рот, изо всех сил сдерживая подступавшую к горлу рвоту, стараясь не думать, где он и что с ним сделают, если схватят.
Свет ударил в глаза, и он зажмурился, а когда, набравшись смелости, посмотрел вверх, никакого света уже не было. Не было и голосов. Все ушли.
Тихо и темно.
Нико ждал. Где-то далеко прозвучали выстрелы. Крик. И еще крики.
Время шло, но Нико потерял ему счет. Он уже понял, что полная неподвижность помогает минимизировать неприятные ощущения, и лежал не шевелясь, едва дыша.
Интересно, как там Эш? Странно, но Нико почти не сомневался, что при всей сложности ситуации учитель найдет выход. Эта уверенность придавала надежды.
Собачий лай. Голоса. Приближающиеся шаги.
Сердце остановилось на полутакте.
— Они уже побывали здесь и все обыскали, — произнес женский голос.
— Обыскали? Это дурачье? Махать мечами они, может, кое-как умеют, но наблюдательности им определенно недостает.
Шаги были совсем близко. В темноте вспыхнула лампа. Зашевелились тени.
— А где Стано? — спросила женщина. — Ты его видел?
— Видел. Рошун наткнулся на него в тумане. Бедняге не повезло.
— Он умер?
— Похоже что да.
Женщина недовольно фыркнула.
— Поймаем этих ублюдков — я первая ими займусь.
— Ничего не имею против.
Голос прозвучал прямо над головой. Нико затаил дыхание. Свет ударил в глаза.
В круглом отверстии возникло лицо.
Взгляды встретились...
Блеснули зубы...

Глава 24 
ОЖИДАНИЕ У МОКАБИ

К рассвету туман не рассеялся.
Улицы как будто укрылись слоем колышущегося, дрожащего снега, скрывшего все и даже само солнце, мутный, затянутый дымкой диск, не дававший никакого тепла. Дневной свет воспринимался теми несчастными, кому пришлось подняться в этот ранний час, лишь как некая тусклая люминесценция, добавлявшая форму утренней стылости. На тротуарах сталкивались прохожие. Повозки мешали одна другой. И даже зараженные общей нервозностью тягловые мулы щелкали зубами, демонстрируя несвойственную им агрессивность. Напоенный ядовитыми испарениями, туман щипал горло и кусал глаза, оседал на каплями на всех поверхностях и пронизывал все сыростью, так что даже флаги на башнях тяжелели и бессильно обвисали.
Эш торопливо шел по улице, пряча меч под промокшей насквозь накидкой. Сочившаяся из открытой раны кровь застывала на руке. Внимательный прохожий наверняка заметил бы, что старик слегка прихрамывает.
Впереди, пронизывая пелену тумана, поднималась громадина монумента. Нанизанные на стальную спицу человеческие фигурки, мастерски отлитые в бронзе, застыли в предсмертных судорогах. Эш подошел к пьедесталу. Лик статуи выражал триумф победителя; усталые складки да вали понять, что победа далась большой ценой. Генерал стоял подбоченясь, слегка откинув голову назад, словно смакуя вкус восхищения, с которым воспринимали его величайшее достижение другие.
Нико видно не было.
Устало выдохнув, Эш сел на окружавший памятник парапет и вытянул с облегчением ноги.
Рассвет неторопливо переходил в утро. Эш запахнул поплотнее накидку, хотя толку от влажной шерсти было мало. Больше он не шевелился и через какое-то время как будто стал частью самой скульптурной композиции, так что прохожие, число которых быстро увеличивалось, уже не обращали на него внимания.
Время шло. Нико не появлялся.
Эш поднялся. Походил, разминая затекшие ноги, вокруг пьедестала. Огляделся. Где-то далеко колокол отбил прошедший час.
В полдень он снова сел и, словно накликая беду, положил на колени меч — закон запрещал открытое ношение оружия в городе. Рассеянно поглаживая кожаные ножны, старик снова и снова вглядывался в туманную мглу из-под надвинутого на глаза капюшона. Прилетевший с моря ветерок разбросал сухие, хрупкие листья, сорванные с невидимых деревьев. Туман зашевелился, заворочался, где-то рассеиваясь, где-то сгущаясь, но не уходя.
Снова пробили часы.
Эш медленно поднялся.
— Нико! — громко крикнул он.
Звук не ушел далеко, запутавшись, затерявшись в ватной оболочке тумана.
Ветер бросил к его ногам охапку мертвых листьев. Старик опустил голову.

* * *

— А теперь расскажи мне, что именно случилось.
Судя по тону, каким это было сказано, Бараха уже начал терять терпение.
Эш ответил не сразу. Скользкие, мокрые камни, на которых они сидели, напоминали черные, вулканические. Крохотные, заполненные отвратительной, солоноватой водой озерца в углублениях скалистого ландшафта отражали мерцающий свет заката; время от времени застывшие картины вздрагивали и рассыпались ленивыми ручейками. Неподалеку чайка клевала дохлого краба.
— Я спрятал его и постарался увести погоню. Это было ошибкой.
— Ты так думаешь? — язвительно заметил Бараха.
— Отец, — вмешалась Серезе.
Эш сидел, опустив голову. Набегавшие неторопливо волны разбивались о камни под ногами. Море отступило, скрылось и затаилось, напоминая о себе лишь этими робкими посланцами.
Алеас тоже попытался заговорить, но голос сорвался на хрип. Он откашлялся.
— Мастер Эш не виноват. Это чудо, что он вообще смог вырваться. — Бараха бросил на ученика сердитый взгляд, но Алеас все же продолжил: — Мы бы тоже попались, если бы не Серезе.
Попались. То, чего избежали они, случилось с Нико. Он попался, и Алеас первым подвел итог последним событиям.
— Что случилось с вами? — Эш поднял наконец голову.
— Серезе возвращалась в хостильо и, как ей показалось, заметила слежку. Мы сразу же ушли. Если бы не это, — Алеас посмотрел на учителя, — тоже попались бы. Как гусь в мешок.
Возражать никто не стал. Молчание затягивалось, и это было не то уютное молчание, что разделяют меж собой товарищи. Каждый молчал сам по себе, отдельно от других, обремененный своими думами. Волны равнодушно лизали камни. За спиной у притихшей четверки глухо ворчал город.
Первым заговорил Бараха. Посмотрев на сидящего на камне старика, он снова покачал головой:
— Ты что-то обдумываешь. Выкладывай.
— Будем действовать по плану. Начнем утром.
— Успеем? Времени на подготовку у нас немного.
— Туман задержится еще на несколько дней. Завтра будет то же, что и сегодня. А что потом — кто знает?
Бараха погладил бороду, смахнул капельки, повисшие на кончиках спутанных волос.
— Будем действовать по плану, — повторила Серезе. — А что за план?
— Я кое о чем договорился. Надеюсь, мы сможем проникнуть в башню.
— Но как же Нико? Неужели мы так ничего и не предпримем? Оставим его у них? Мы здесь сидим, печалимся да пререкаемся, а каково ему? Что с ним там делают?
— Я представляю, что с ним там делают, — тихо ответил Эш. — И мы его не бросим. Сейчас он наверняка уже в Замке Шепотов, потому что Регуляторы работают там. Так что, если мы хотим спасти Нико, идти нужно туда.
— Спасти? — взорвался Бараха, поднимаясь с камня. — Нет, этим мы заниматься не станем! Мальчишке конец, это всем понятно. Мы не можем больше рисковать, занимаясь глупостями. И на штурм замка пойдем лишь для того, чтобы добраться до Киркуса. Он — наша цель. Для этого нас сюда послали, и ни для чего больше.
— Мы выполним свою миссию. Но Киркус скажет нам, где найти Нико. Потом — делай что хочешь, а я намерен найти своего ученика.
— Я тоже, — сказал Алеас.
— А ты, парень, будешь делать то, что я тебе скажу, — отрезал Бараха. — Закончим свое дело и уходим. Будет чудом, если вообще выйдешь из этой переделки живым, так что рисковать ради чего-то еще я тебе не позволю. — Ошеломленный столь резким ответом, Алеас не нашелся, что возразить. — И ты, дочь... Я знаю, что у тебя на уме. Говорю сразу — ты с нами не пойдешь. Я не позволю тебе рисковать.
— Ты меня не остановишь.
Сжав кулаки, алхаз шагнул к дочери, но в последний момент все же сдержался.
— Остановлю, — сказал он тоном, не оставлявшим сомнений, что так оно и будет.
Серезе тоже вскочила:
— Будь это твой ученик, разве ты не попытался бы спасти его?
— Может быть, — уклончиво ответил Бараха, стараясь не смотреть на Алеаса, — если бы был шанс на успех. Но этому парню я ничего не должен. Эшу самому следовало бы получше за ним присматривать. Не я виноват в том, что он попал к ним в руки.
Серезе фыркнула и демонстративно отвернулась.
— Твой отец прав, — подняв ладонь, вмешался Эш. — Тебе нельзя идти с нами. Кто-то должен остаться в стороне и подготовить пути отхода. Проникнуть в замок — это одно, выйти живыми — другое. Бараха прав, если кто-то из нас уцелеет, это будет чудом. И в таком случае нам не обойтись без другого чуда. Вот здесь ты нам и понадобишься.
Девушка немного успокоилась и снова опустилась на камень.
— Действовать нужно быстро, — продолжал Эш. — Чтобы получить все необходимое, понадобятся немалые средства. Едва ли не весь наш оставшийся фонд.
Серезе с надеждой посмотрела на старика:
— Ты действительно думаешь, что сможешь его спасти?
— Мы пойдем туда не для того, чтобы спасать его. — Бараха раздраженно сплюнул на камни. — Сколько повторять одно и то же? Скорее всего, парень уже мертв.
И снова все замолчали. Отвернулись друг от друга. Эш смотрел в море. Слушал. Бараха поднял камешек, швырнул в волны.
Над головой хлопнули крылья. Обернувшись, Эш успел увидеть, нет, не саму спугнутую чайку, а лишь тень ее, призрачный образ; птица уже улетела, оставив пустоту, пространство, которое только что занимала. Он поднял голову — белая чайка парила в бездонной туманной белизне.
Лицо старика осветила улыбка. Он откинул капюшон и глубоко, полной грудью вдохнул.
— Нико жив.
Бараха нахмурился. Алеас и Серезе повернулись и выжидательно посмотрели на Эша.
— Откуда ты знаешь? — проворчал алхаз.
— Чутье. Парень жив. И ему сейчас нелегко.

Нико не знал, куда попал и где находится.
Схватив, они связали ему руки и натянули на глаза капюшон. Он ничего не видел, тяжелая ткань на лице мешала дышать, грубые руки дергали, толкали и пихали. На него кричали. Его куда-то тащили. И в конце концов он просто потерял ориентацию. Громкие, возбужденные голоса сбивали с толку. Удаляющийся стук копыт по невидимой улице — они отправили гонца с сообщением о поимке рошуна. Нико бросили в какую-то повозку и, оставив наедине с удушающей вонью, которой пропиталась его собственная одежда, куда-то повезли. Повозка долго тряслась по булыжной мостовой, потом прокатилась по мосту или какому-то другому деревянному сооружению, остановилась, наверное, перед воротами, проехала еще немного и снова остановилась. Его стащили, бросили на каменные плиты, проволокли по ступенькам вверх через какие-то еще двери.
Теперь Нико стоял в некоей комнате, довольно большой, судя по эху, проникавшему через плотную ткань капюшона. Где-то далеко кричала женщина. Потом что-то громко звякнуло, и тирада оборвалась.
В воздухе появился запах дыма. Слева от него зазвучали негромкие голоса.
—Ключи, — потребовал стоявший рядом Регулятор.
—Мне нужен контракт. — Голос был новый и принадлежал, судя по хрипотце, заядлому курильщику.
Почти над ухом у Нико зашуршала бумага.
— Вы что, только одного взяли?
— На одного больше, чем вы, Малый, — отозвалась женщина.
Курильщик сухо ухмыльнулся и подошел к пленнику. Щелкнули ножницы. Кто принялся срезать с него одежду.
— Мне нужно имя. Для протокола.
— Будет тебе имя, — многозначительно протянула женщина.

Голого, но с капюшоном на голове, его провели через несколько железных дверей, поочередно открывавшихся перед ним и закрывавшихся за его спиной. Ключи при этом каждый раз звякали. Пол под ногами был холодный и шершавый.
Шедший впереди мужчина громко, так что голос его эхом разносился по всему коридору, читал стихотворение или даже поэму на языке, понятном Нико только наполовину. Потом голос приблизился, прошел мимо и как-то странно быстро затих.
Коридор плавно поворачивал вправо, а потом постепенно пошел вниз. Пару раз, когда нога ступала в пустоту, Нико едва не упал.
Наконец Регуляторы остановили его и повернули. Железная дверь повернулась на петлях со скрипом, напоминающим панический вопль напуганной девицы.
Нико втолкнули внутрь, и дверь гулко захлопнулась.
Сначала он подумал, что остался один, но потом услышал скрип обуви и дыхание. Регуляторов было двое, и они стояли по обе стороны от него.
— На пол, — приказал мужчина. — Ложись.
— Что?
— Ляг на пол, — повторила женщина.
Его била дрожь. Он даже слышал, как стучат его собственные зубы.
Колени подогнулись сами собой, и в следующий момент Нико уже лежал на полу, и его подбородок упирался в камень.
Скрипнула кожа. Щелкнули костяшки пальцев. Это повторилось четыре раза.
После первого же пинка не выдержал мочевой пузырь. Тело сжалось; острая, слепящая, обжигающая боль ворвалась внутрь.
— Смотри-ка, уже обмочился, — заметила женщина.
И вот тогда они взялись за него по-настоящему.
Нико пытался укрыться от ударов. Свернуться. Скрючиться. Отползти. Он слышал свой голос, срывающийся, умоляющий прекратить, остановиться. Он бы с готовностью рассказал им все, потому что не находил в себе ни храбрости, ни мужества. Потому что они лишили его не только одежды, но и чести, достоинства.
Однако они ни о чем не спрашивали. Просто наступали ему на ноги, били головой о пол, пинали в ребра. Они делали это не со зла, но бесстрастно, спокойно, методично, словно выполняли обычную каждодневную работу. Выполняли обязанности. Старательно и со знанием дела.
Нико уже не сомневался, что в конце концов они просто убьют его. Но в какой-то момент, когда голова уже плавала в тумане тьмы, дверь открылась, и избиение сразу же прекратилось.
— Госпожа Матриарх, — удивленно произнес мужчина.
Шаги... шорох одежд...
— Дайте мне взглянуть на него. — Голос был женский, но другой, не тот, что раньше.
Кто-то сдернул капюшон. Нико лежал, хватая ртом воздух и щурясь от яркого света стоящего на полу фонаря.
Он открыл заплывший, разбитый в кровь глаз. Два Регулятора отвешивали низкие, в пояс, поклоны высокой женщине средних лет. На ней было привычное белое облачение маннианского ордена. Рядом с ней стоял молодой человек, аккуратный, подтянутый, тоже высокий и тоже в маннианском облачении.
— Вы уже давали ему корень правды? — осведомилась Матриарх.
Регуляторы посмотрели на пленника, лежащего на холодном каменном полу.
— Нет, пока мы его только обрабатывали.
— Хорошо. Дайте сейчас.
Один из Регуляторов отдал необходимые распоряжения кому-то за дверью. Через некоторое время в камере появился старик священник со сложенным листком белой бумаги на ладони. Опустившись перед пленником на колени, он осторожно прикоснулся к его лицу. Нико повернул голову и посмотрел ему в глаза. Целитель? Старик развернул бумагу, подул на горку какого-то белого порошка, и пыльца, взметнувшись, медленно осела на лицо Нико.
Он закашлялся, потер глаза и ощутил вдруг необоримую усталость. Силы покинули его окончательно. Он раскинулся на полу. Голова наполнилась плотным туманом, в котором путались и терялись мысли. Выплывавшие из этого тумана видения задерживались ненадолго и исчезали без следа.
Нико впал в забытье.

— Оставьте нас.
— Матриарх?
— Я желаю поговорить с ним.
— Как прикажете.
Нико шел по узкой горной тропинке. Козы, пощипывавшие редкую травку на лужайке, искоса поглядывали на него.
— Баа! — воскликнул он, давая козам знать, что заметил их внимание.
—Почему он так шумит?
— Это корень правды. Он сейчас частично спит.
Хотелось пить. Нико почувствовал запах воды и, поднявшись на холм, заглянул в глубокий овраг, по каменистому дну которого бежала быстрая речушка. Он улыбнулся.
— Мальчик! — прозвучал откуда-то сверху повелительный голос.
Нико поднял голову и увидел женское лицо, самое обыкновенное, простое, но изуродованное проступавшими в его чертах эмоциями. В этом лице было что-то птичье, что-то черное и злобное.
Женщина задавала вопросы, и Нико отвечал: рассказывал о своем учителе и городе, о том, что они делали здесь и что собирались сделать. Стоявший рядом с женщиной молодой мужчина слушал и молча смотрел на Нико. Выражение его лица постепенно менялось: ноздри раздувались, глаза щурились, губы кривились в злобном оскале. Чем дальше, тем он больше напоминал готового наброситься на жертву волка.
Женщина смотрела на Нико не мигая, холодными и острыми, как стекло, глазами. Ему казалось почему-то, что если он будет говорить и говорить, то она, может быть, перестанет буравить его этим жадным взглядом. Нико хотел только одного: вернуться в свою камеру. Он рассказал о Чиме, о монастыре в горах, об Алеасе, Барахе, старике Ошо. Рассказал о древнем провидце, грязном, завшивевшем отшельнике, умеющем творить настоящие чудеса.
— Хватит болтать, — бросила женщина и впилась ему в лицо своими когтями. Она желала знать, что намерен делать Эш. Нико рассказал о Замке Шепотов, о предлагавшихся планах проникновения и убийства Киркуса.
Вот тогда женщина с птичьим лицом рассердилась по-настоящему, хотя Нико так и не понял из-за чего. Может, он забыл сделать что-то по дому. Может, опять накричал на Лоса.
Она сжала его лицо, потом выпрямилась и повернулась к своему молодому спутнику:
— Возможно, твоя бабушка права. Если это и есть нынешний рошун, то бояться их не стоит.
Она снова склонилась над Нико. Между тонкими, ярко-красными губами протиснулась капля слюны. Капля вытянулась и упала на его закрытый глаз.
— Ты прибыл сюда, чтобы убить моего сына. Говорю тебе: твои друзья в самом скором времени будут мертвы, твой орден уничтожен, а ты сам, — она пнула его под ребро, и он сжался от боли, — послужишь примером для других.
Молодой мужчина был готов, кажется, разорвать Нико на месте.
— Я сам его прикончу, — прохрипел он. — Сейчас.
— Нет. Можешь позабавиться, но не убивай. Завтра будут игры. Мы пошлем его туда. Слышишь, малыш? — Она снова пнула Нико. — Мы отправим тебя в Шай Мади, и ты встретишься со смертью там, на глазах у всей толпы. Пусть все увидят, сколь доблестны и опасны рошуны, как мы должны бояться их и дрожать перед ними.
Она отвернулась в вихре взметнувшегося платья.
Ее спутник оскалился, явив острые зубы, и наступил Нико на руку.
Что-то хрустнуло.
Нико вскрикнул.

Глава 25
ХРАБРОСТЬ ГЛУПЦОВ

Процессия выходила из Храма Шепотов. Тот факт, что процессия это не простая, а монаршая, подтверждался ее величием, помпезностью и обильным присутствием стягов с изображением символа ныне правящего Матриарха — черного ворона на белом фоне. Стоявшие на крыше Эш, Бараха и Алеас видели, как грандиозная колонна прошла по мосту над рвом и медленно потянулась в восточном направлении, в сторону Шай Мади, где и должны были пройти традиционные игры.

Собравшиеся на тротуарах многочисленные фанатики — большинство по такому случаю обрядилось в красные одежды — встречали шествие воплями и криками, которые пристали скорее безумцам. Двигавшиеся боевым порядком алтарники то исчезали в густом тумане, то появлялись из него, словно призраки. Главная их задача заключалась в том, чтобы сдерживать натиск восторженных толп. Один за другим, покачиваясь на плечах десятков рабов, проплывали паланкины, но сидящих в них скрывали тяжелые, расшитые шелком занавески. Жрецы невысокого звания усердно били в барабаны, самозабвенно кружились и раскачивались или, впадая в неистовство, хлестали себя по голым спинам колючими ветками.
Эш, наблюдавший за шествием молча и внимательно, вел счет участников.
— В Храме почти никого не осталось, — заметил Бараха. — Наша задача облегчается.
Вместо ответа, Эш пожал плечами и начал вынимать из холщовой сумки и раскладывать на бетонной крыше принесенные предметы. Как и остальные, он был в боевом облачении: крепкие сапоги, кожаные рейтузы с наколенниками, прочный широкий пояс, свободная, без рукавов туника и нарукавники. Все это скрывала длинная, до пят, ряса. Такая же была и на Барахе. Некоторое время оба ветерана стояли друг против друга, разминая руки-ноги и привыкая к новому облачению.
— Неудобно, — буркнул Эш.
— Да, будто мешок на себя напялил, — согласился Бараха.
Оба знали, что ничего другого не остается, поскольку скопировать защитную форму алтарника было бы намного труднее.
Стоявший в сторонке Алеас тоже достал из сумки накидку и уже начал натягивать ее через голову.
— Погоди! — рявкнул Бараха. — Рано.
Подойдя к ученику, он надел на него тяжелые кожаные доспехи, закрывавшие верхнюю часть туловища, и начал пристегивать и подвешивать к ним боевой арсенал рошуна, точнее, то, что удалось приобрести за ночь на местном черном рынке. Арсенал этот включал в себя метательные кинжалы с перфорированными для легкости лезвиями; небольшой ломик; абордажный крюк и кошки; кисеты с молотой корой джупа, смешанной с семенами барриса, и мешочки с зажигательным порохом; топор с удлинителями для древка; арбалетные стрелы; два мешочка с калтропами; моток тонкой веревки с узелками; кожаную фляжку с водой; два запечатанных смолой маленьких кега с дымным порохом. Добыть последние оказалось труднее всего, и обошлись они недешево. Обремененный этой ношей, Алеас скоро почувствовал, что ноги у него начинают подгибаться.
— Будешь нашим вьючным мулом, — объяснил учитель. — При любых обстоятельствах находиться рядом, не отставать и как побыстрее передавать требуемое.
— А это чтобы не скучал. — Бараха бросил «мулу» маленький двухзарядный арбалет. — В свободную минутку стреляй в кого-нибудь.
Алеас кивнул, и даже этот простой жест дался немалым напряжением сил. Арсенал тянул все сильнее.
Эш помог ему натянуть сверху рясу.
— Ну вот. — Он хлопнул паренька по плечу. — Теперь ты похож на пузатую торговку рыбой.
Алеас с хмурым видом прошелся туда-сюда неловкой утиной походкой. Судя по выражению лиц ветеранов, представление их даже не насмешило. Колокол на башне пробил восемь.
— Что-то твоя армия запаздывает, — заметил Бараха.
— Можешь не сомневаться, она прибудет.
Эш вернулся к парапету и, сложив руки на груди, некоторое время наблюдал за медленно удалявшейся процессией, хвост которой только-только миновал мост над оврагом. Потом перевел взгляд на башню.
Из всех возможных точек наблюдения они выбрали самую удобную и безопасную, на крыше игрового заведения, расположенного на улице, которая шла вдоль рва. Судя по свету в распахнутых окнах и доносящимся из них звукам, казино еще работало. Неподалеку от старого рошуна топтался Алеас, перенося вес с одной ноги на другую. Сесть на парапет он не решался, опасаясь, что подняться самостоятельно уже не сможет. Подойдя к парапету, юноша посмотрел на башню, но взгляд его сам собой ушел дальше, туда, где под зыбкой пеленой тумана проступали очертания огромного города.
«А ведь я могу сегодня умереть».
Мысль эта пришла в голову сама по себе, независимо от того, что видели глаза. Пришла и застряла, повторяясь тревожным эхом. В животе как будто полыхнуло пламя.
За спиной у него Бараха читал утреннюю молитву. Даже не оглядываясь, он знал, что учитель стоит на коленях, со скрещенными на груди руками, повернув лицо в сторону бледного подобия солнца. Сегодня Бараха наверняка попросит храбрости и благословения у истинного пророка Забрима.
Эш тоже опустился на колени и замер в позе медитации.
— Подойди, — обратился он к Алеасу. — Присоединяйся ко мне.
А почему бы и нет?
Встав рядом со стариком, Алеас глубоко вдохнул и попытался расслабиться. Но достичь покоя оказалось не так-то просто. Тело было слишком напряжено. В такие минуты он завидовал Барахе, свято верившему в силу молитвы. Впрочем, у него была своя литания.
«Я делаю это ради друга. Он достоин моей верности. А еще я делаю это, потому что должен искупить грехи моего народа. Если я умру, то за правое дело.
Если я умру...»
Шаги на крыше.
— Твоя армия, — сухо заметил Бараха.
Алеас повернулся. Появившийся из тумана человек подошел ближе и, оглядев вооруженных до зубов рошунов, недоверчиво покачал головой:
— Вы точно спятили, если думаете, что пройдете со всем этим.
— Ты опоздал, — проворчал Бараха.
Незнакомец стащил с головы видавшую виды шляпу.
— Примите мои извинения. — Он поклонился так низко, что даже чиркнул шляпой по бетону. — Ваша девчонка дала не самые точные указания, но я тут, и все, что вам нужно, у меня с собой.
От незнакомца воняло. Воняло так сильно, что Алеас почувствовал это за несколько шагов. Редкие волосы свисали грязными прядками, обсыпанными чешуйками перхоти. Засаленная накидка мешком висела на тощем теле. Когда он почесался, Алеас увидел на ногтях запекшуюся грязь, а его ухмылка обнажила бурые, гнилые зубы.
Незнакомец сунул руку в карман и вытащил крысу. Он держал ее за хвост, а мерзкое существо отчаянно дергалось. Крыса была полностью белая, с розовыми глазками.
Из другого кармана незнакомец извлек бумажный пакетик и ловко развернул его одной рукой. В пакетике была щепотка белой пудры.
Поднеся бумажку к заостренной усатой мордочке, он подул на пудру, и крыса дернулась и издала звук, который мог быть чихом.
Алеас с интересом наблюдал за манипуляциями незнакомца, который, по-прежнему держа крысу за хвост, начал раскачивать из стороны в сторону, а потом выпустил. Тварь взлетела, перевернулась и упала... прямо в разинутый рот незнакомца. Тот моментально сомкнул челюсти. Снаружи остался только дергающийся розовый хвост.
Незнакомец поочередно взглянул на каждого из зрителей и, с удовлетворением зафиксировав изумление — представление не тронуло только Эша, который знал, чего ждать, — опустился на корточки. Опустив низко голову и почти касаясь подбородком крыши, он потянул за хвост, вытащил крысу изо рта и положил ее на бетон. Крыса лежала неподвижно, словно мертвая.
Алеас замер, ожидая продолжения.
Незнакомец подул в ее крохотную мордочку. Крыса шевельнулась, дернула усиками, открыла глаза. Перевалилась на бок и как зачарованная посмотрела на незнакомца. Тот взял ее обеими руками, осторожно поднялся и обошел стоявших полукругом рошунов. Подходя к каждому, он сжимал зверька так, что из того брызгала струйка мочи. Пометив таким образом их одежду, незнакомец достал из кармана холщовый мешочек, бросил в него крысу и, вырвав из головы волос, аккуратно перевязал. Пленница отчаянно забилась.
— Держи. — Незнакомец протянул мешочек Эшу, который после небольшой паузы кивком указал на Бараху.
Но и алхаз желания принять сомнительную честь не выразил.
— Пусть мальчишка возьмет, — решил он.
Вот так Алеас пополнил арсенал мешочком с беспокойной крысой.
— Это крысиный царь, — объяснил незнакомец Алеасу. — Остальные крысы, когда он позовет, пойдут за ним.
— И когда же это будет?
— Прямо сейчас.
Алеас огляделся. Ничего. Никаких крыс.
— Благодарю. — Эш протянул незнакомцу тугой кошелек.
Тот снова поклонился, хотя уже и не столь церемонно, как в первый раз, нахлобучил шляпу и прихлопнул ее для верности ладонью.
— Что ж, желаю удачи, да вот только товар этот в наше время редкий. Не стоит расходовать добро на глупцов. Так что прощай, Эш. И да будет славным твой конец.
С этим благословением он и уковылял.

* * *

— Говоря, что нам понадобится армия, — пробормотал Бapaxa, когда они пересекли улицу и подошли к мосту, — я имел в виду настоящую армию. Людей и все такое. Солдат с оружием. В доспехах. В боевом строю.
В тумане что-то мелькало, какие-то неясные тени. Их становилось все больше, и они приближались. Крысы.
— Эти лучше, — сказал Эш.
Путь рошунам преградила караульная будка. Из будки, держа руку у ремня, вышел алтарник в маске. Он даже начал что-то говорить, но захлебнулся собственными словами, когда Эш всадил ему в грудь кинжал.
Алтарник начал заваливаться. Эш вырвал кинжал, и из открытой раны со свистом вышел воздух. Караульный еще дышал, и под маской что-то шипело и клокотало.
Алеас вдруг заметил, что его пленник в мешочке перестал дергаться. Крысиный царь затих. Алеас бросил взгляд через плечо — за ними следовала какая-то неясная масса. Впереди из темноты проступали очертания башни. Кто-то невидимый наблюдал за ними. Амбразуры на нижнем уровне храма были устроены таким образом, что лучники могли стрелять непосредственно вниз. Алеас попытался выпрямиться и придать походке больше естественности, но груз сковывал движения и тянул вниз плечи.
Они остановились у основания башни, перед массивными железными воротами. Встроенная на уровне пояса дверца решетка открылась, обнажив черную пустоту.
Дальше Алеас действовал по инструкции. Потянув за волосок, он развязал мешочек и вытащил зверька.
Почти сразу же из тумана выбежала и устремилась к воротам серая армия грызунов. Рошуны расступились перед этим живым потоком, успевая только стряхивать лезущих по ногам крыс. Добегая до ворот, животные падали, как принесенные ветром листья. Кучка быстро росла, и вскоре крысы уже начали протискиваться в открытую решетку.
— Дым, — скомандовал Эш, протянув руку.
Алеас торопливо нащупал под накидкой мешочек с корой джупа и семенами барриса и бросил старику.
За воротами послышались встревоженные крики. Зазвонил колокол.
Эш чиркнул спичкой, поджег фитилек и бросил мешочек на землю. Клубы белого дыма смешались с туманом. Короткая стрела щелкнула о камень у ног Алеаса, и он моментально, без раздумий, вскинул арбалет, прицелился в амбразуру, находившуюся футах в двадцати над головой, и выстрелил. Из другой бойницы вылетел дымок. Стреляли из винтовки, и пулю никто бы не заметил, если бы она по пути не разорвала Барахе левое ухо.
— Алеас! — взревел алхаз.
Алеас повернулся и снова выстрелил.
Пока он вел огонь по невидимому противнику, ветераны пытались снять с него один из кегов с черным порохом. При этом Бараха совершенно не обращал внимания на разорванное и обильно кровоточащее ухо.
— Вяжешь узлы, как моя мамочка, — бормотал недовольно алхаз.
Между тем стрельба продолжалась, от грохота закладывало уши, и по ногам били щепки. Кег наконец отвязали. Алеас перезарядил арбалет и притаился у ворот, за которыми слышались громкие вопли атакованной крысами стражи.
— Больше! Надо заложить больше! — прокричал Бараха, перекрывая треск выстрелов. — Одного кега будет мало.
Эш его не слушал. Положив бочонок у ворот, он смочил фитиль водой и поспешил прочь.
— Прячься! — проревел Бараха, и все трое спрыгнули с моста на бетонное основание.
Хотя фитиль и был короткий, прошла, казалось, вечность, прежде чем он пропитался водой. Емкость для него — тот самый кег — была вырезана из цельного куска дерева. Имевшееся в верхней части отверстие, с палец шириной, запечатывалось густой, наполовину затвердевшей смолой. В это отверстие вставлялся фитиль, и, когда проникшая через него вода попадала на содержимое, последнее воспламенялось от контакта с влагой.
Взрыв, как обычно и бывает, прогремел неожиданно. Сначала над головой Алеаса пронеслась воздушная волна. Последовавшая за ней несла противный запах пороха, куски дерева и крыс. Все это обрушилось в воду. Кашляя и протирая глаза, три рошуна выглянули из укрытия. Ворота остались на месте.
Бараха с воплем выскочил на мост и замахал руками. С башни выстрелили, но алхаза это не остановило. Выпрямившись в полный рост, он хмуро посмотрел вверх.
Алеас тоже запрыгнул на мост и, протянув руку, помог вылезти Алеасу, у которого все еще звенело в ушах после взрыва. Впрочем, предаваться рассуждениям было некогда. Дым слегка рассеялся, и Алеас увидел, что взрывная волна снесла с моста весь деревянный настил, а оставшееся бетонное основание почернело. Ворота тоже почернели и погнулись, но держались, похоже, крепко. Эш остановился перед ними, поглаживая ножны, потом взглянул на Алеаса и вскинул бровь. Юноша перезарядил арбалет. Сверху выстрелили еще несколько раз. Одна пуля, царапнув Бараху по плечу, ударилась о камень и едва не срикошетила в правое колено Алеасу.
— Да что же это такое! — негодующе воскликнул алхаз. — Неужто, кроме меня, и пострелять не в кого? — Выхватив у Алеаса арбалет, он прицелился в амбразуру, возле которой еще вился дымок, и отправил туда одну за другой две стрелы. В башне кто-то взвыл от боли. Бараха бросил оружие ученику и повернулся к Эшу: — Ну, и что дальше? Я же говорил, что надо было закладывать два бочонка.
Эш приложил палец к губам, сделал пару шагов через дым, приложил ладонь к вделанной в ворота дверце и с силой надавил. Дверца подалась без особого сопротивления и просто-напросто вывалилась и упала на землю. То, что было за ней, скрывали дым и темнота.
Оба рошуна тут же проскользнули во двор. За ними проковылял Алеас. Сразу за воротами на земле ворочался облепленный крысами стражник. Эш прошел мимо, стараясь не смотреть на несчастного. Остальные последовали его примеру.
Впереди их ждал короткий проход с еще одними воротами в конце. Но только эти открывать не требовалось.
В мутном свете газовых фонарей рошуны увидели поделенное на стойла просторное помещение с канавками для воды вдоль стен. В некоторых стойлах еще находились верховые зелы. Пара коридоров вела на открытую территорию. Рошуны выбрали тот, что шел непосредственно вперед. Эш возглавил группу, Алеас двигался в арьергарде.
Коридор, как вскоре выяснилось, вел к нижнему святилищу Храма Шепотов, самому большому открытому пространству на территории башни. Стены здесь имели цвет обнаженной плоти; в дальнем конце виднелся жертвенный алтарь из белого камня, выступавший, казалось, из озерца бледного света, разлившегося под газовым фонарем. Вдоль всего святилища шли колонны из розового мрамора, поддерживавшие невидимый в темноте куполообразный потолок, украшенный фризами Манна — образами, во многом отражавшими тот хаос, что творился сейчас на земле.
Причиной этого хаоса была паника, отчаянные попытки спастись от заполонившей все бесчисленной орды крыс. Алтарники носились туда-сюда, словно ошпаренные, и каждый как будто прятался под шевелящейся накидкой из бурого меха. Некоторые падали и катались по полу, стараясь раздавить зверьков своим весом. И только трех рошунов все это серое полчище словно и не замечало.
— Не думал, что будет так легко, — сказал Бараха, человек, только что оставшийся практически без уха.
Дорогу в этом хаосе прокладывали крысы. В каждом углу храмового пространства имелся лестничный колодец. Три винтовые лестницы уходили вверх, но ближайшая, справа, вела вниз.
— Камеры для рабов, — уверенно заметил Эш, заглянув в темноту.
— Почему ты так решил? — засомневался Бараха.
— А ты принюхайся.
В дальнем конце святилища они остановились перед неглубоким, но широким, растянувшимся на весь этаж прудом, отделявшим от алтаря остальную часть храма.
— Думаешь, Киркус еще в Штормовой Палате? — спросил Бараха.
Промчавшийся мимо алтарник прыгнул в воду — на него никто даже не посмотрел.
— Будем считать, что там. — Эш пожал плечами. — Ничего другого нам не остается.
— Здесь должна быть подъемная кабина. Они во всех башнях есть. Не видишь?
— Вон там. — Алеас кивком указал на дверь в стене, очертания которой едва просматривались за алтарем.
— Тогда попробуем подняться там, — решил Бараха. — По лестнице, с боями, не пробиться.
— Согласен, — кивнул Эш и направился к переброшенному через пруд мостику.
Бараха двинулся напрямик, вброд. Алеас после недолгого колебания потащился за Эшем.
Двойная чугунная дверь подъемной шахты оказалась, однако, закрытой. Замочной скважины для ключа не было.
— Лом. — Бараха протянул руку и щелкнул пальцами.
Алеас снова завозился, и рошун, не вытерпев, разорвал
на нем рясу, выхватил из петли ломик и принялся за дверь.
Дверь не поддавалась.
— Придется подрывать, — пропыхтел Бараха, откладывая ломик.
Эш согласно кивнул. Они взяли второй кег с порохом, поставили под дверь и смочили фитиль.
— Прячься! — зычным голосом скомандовал Бараха.
Все попрятались и, наученные горьким опытом, заткнули уши. Когда дым рассеялся, за развороченной дверью открылась уходящая вверх, в темноту, шахта с натянутым железным канатом и железной лестницей.
— Вообще-то я рассчитывал прокатиться, — разочарованно вздохнул Алеас.
— Ничего, пройдемся, — проворчал Бараха.

Алеас шел последним. Сцепив зубы, с трудом перебирая руками и подтягивая ноги. Внизу шахта освещалась газовым фонарем, но Эш уже скрылся во мраке, а Бараха, поднимавшийся медленнее из-за своих габаритов, виделся только темным пятном. В шахте пахло жиром, пыль лезла в нос, так что Алеас то и дело останавливался, чтобы чихнуть.
Через какое-то время ему пришлось остановиться и отдохнуть. В горле клокотал воздух. Легкие горели. Он вытер рукавом нос и зацепился рукой за перекладину. Хватит ли сил завершить восхождение? Алеас поймал себя на том, что уже сомневается в собственных силах. Свет, проникавший в шахту через открытую дверь внизу, сюда не доходил, но глаза уже приспособились к темноте, и Алеас видел исчезающего вверху учителя.
Ему не оставалось ничего другого, как только следовать за алхазом.
Когда он, сделав по пути еще четыре остановки, присоединился к Барахе, тот поджидал его в темноте.
— Ты что так долго? — прошипел алхаз.
— Наслаждался видами. А потом еще разговорился с симпатичной девушкой из Экзанса. Или из Пало-Валетты? Уже и не помню.
— Подай лом, — буркнул Бараха.
Сделать это было не так-то легко, учитывая, что оба висели на узкой лестнице. Бараха передал лом еще выше, Эшу, продвинуться которому мешало что-то твердое. Через некоторое время сверху посыпались щепки.
Что-то попало в глаз. Алеас выругался и заморгал. Ноги соскочили с перекладины и повисли над шахтой.
— Осторожно! — прошипел Бараха.
Мимо, кувыркаясь и стукаясь о стену, пролетела целая доска. За ней последовали еще две. Эш пролез дальше, в пробитую им дыру. Алеасу протиснуться не хватило сил, и он застрял, зацепившись плечом за острый выступ. Бараха схватил ученика за шкирку и потянул вверх. Повиснув на уровне ног алхаза, Алеас потер глаз, но лишь усугубил положение. В нос бил сильный запах жира и пота.
Сдвинуть кабину мешала железная дверь с рычажками по обе стороны. За дверью приглушенно звучал колокол. Визгливый голос отдавал какие-то приказания.
Эш снова попытался воздействовать на дверь ломиком, и у него снова ничего не получилось.
— Застопорилась, — вздохнул Бараха.
Эш, внимательно осмотрев рычажки, поднял один. Кабина дернулась вверх и тут же остановилась. Рычажок щелкнул и вернулся в первоначальное положение.
— Мы еще не на самом верху. Кабина идет выше.
— Тогда почему она застряла?
Эш стер пыль с латунной пластинки, привинченной к двери под рычагом. Все трое впились в нее глазами. На пластине имелись четыре латунных барабана с цифрами. Эш потрогал их пальцем. Барабаны крутились, как колесики на оси, и цифры при этом менялись.
— Я слышал про такое, — подал голос Алеас. — Это цифровой замок. Чтобы его открыть, надо поставить все четыре барабана в нужное положение.
Эш еще раз покрутил барабаны, а когда ничего не получилось, махнул рукой:
— Бесполезно. Похоже, мы тут крепко застряли.
Едва он произнес эти слова, как половинки двери раздвинулись.
С десяток алтарников в изумлении уставились на трех рошунов, которые в полной растерянности смотрели на них.
Первым опомнился Бараха, который схватил ближайшего к нему алтарника и втянул в кабину.
В следующее мгновение Эш и Алеас навалились на двери с обеих сторон, чтобы закрыть их, а алтарники устремились в узкую щель. На голову Алеаса обрушились кулаки, его колотили, хватали за волосы.
Блокируя одной рукой сыплющиеся удары и налегая одновременно на дверь, он видел оскаленные зубы, злые выпученные глаза, бритые затылки и обнаженные клинки. Двери уже почти закрылись; мешал только один алтарник, втиснувшийся между створками.
— Достань меч, — процедил сквозь зубы Эш, уклоняясь от очередного удара.
Вытащив из ножен клинок, он увернулся от короткого выпада кинжалом и рубанул сверху вниз по хрипящей и сопящей человеческой массе.
В кабину хлынула кровь — густая, красная, нереально яркая.
Алеас все еще возился со своим мечом. Левый глаз практически ничего не видел — что-то застряло в уголке под веком и никак не желало выходить. В конце концов он все-таки высвободил клинок и ткнул им вслепую в проем двери.
— Код! — взревел Бараха, прижимая пленника к стене. — Назови код!
— Нажимай, — прохрипел Эш, подбадривая Алеаса.
Створки еще немного сблизились.
Застрявший в двери алтарник либо потерял сознание, либо уже умер, и обе стороны использовали его в качестве прикрытия. Лучше других создавшейся ситуацией пользовался Эш, раз за разом наносивший противнику рассчитанные удары. Кровь летела на стены и собиралась в лужу на полу. Поскользнувшись на ней, Алеас удержался на ногах только потому, что выронил меч и ухватился за ручку. Щеку обожгла боль. Он откинул голову и почувствовал, как по лицу поползло что-то влажное.
— Мастер! — крикнул Алеас, поворачиваясь к алхазу.
Бараха обернулся. Человек, которого он допрашивал, был и не алтарником вовсе, а пожилым священником с плешью на затылке и торчащими из ноздрей волосками.
—Ты ничего от меня не узнаешь, — прошипел пленный. — Я ничего тебе не скажу.
— Неужели? — Бараха наклонился, задрал на священнике рясу и сунул под подол руку.
Эш отлетел вдруг от двери и свалился на пол. К освободившейся ручке тут же метнулась чужая рука. Створки немного раздвинулись, и в расширившуюся щель полезли плечи и головы. Алеас взревел, собирая остаток сил. «Ну вот и все, — мелькнуло в голове. Он сжался, ожидая в любой момент получить нож под ребра. — У нас нет ни малейшего шанса».
— Нет! — взвыл священник, прижатый Барахой к стене. — Прекрати!
— Мастер! — снова позвал Алеас.
Прорывавшийся между створками алтарник выругался и дохнул ему в лицо тяжелым запахом чеснока. Кто-то уже вставил между створками деревянный брусок и, используя его как рычаг, раздвигал половинки двери.
Бараха, словно и не слыша ученика, продолжал нажимать на священника.
— Код! Назови код или оторву!
Эш зашевелился и попытался встать, но двигался словно пьяный.
— Прекрати! — Голос у священника сорвался на истерическую ноту. В следующий миг он взвыл от боли.
— Код!
— Четыре-девять-четыре-один! Четыре-девять-четыре-один! — Жуткий вой достиг предела, заполнив все небольшое пространство, и внезапно оборвался. Священник сполз по стене и растянулся на полу.
Бараха швырнул на пол что-то окровавленное. Алеас на мгновение зажмурился, сдерживая подступившую к горлу желчь, и тут же почувствовал, как в живот ему тычется острие кинжала.
Перегнувшись через его плечо, Бараха стал набирать номер латунной панели.
— Быстрее, — прохрипел Алеас.
— Не работает. Он меня обманул!
— Рычаг! Дави на рычаг!
Кабина дрогнула и поползла вверх, сопровождаемая воплями, криками и проклятиями. Кто-то не успел убрать руку, кому-то зажало ногу, и они торопились высвободиться.
Алеас привалился к задней стенке. По лицу его градом катился пот. Переведя дыхание, он оттолкнулся от стены и встал на колени перед Эшем.
— Что с ним? — спросил Бараха.
Приглядевшись, Алеас увидел, что из бедра у старика
торчит нож, и наклонился к ране.
— Кость не задета. — Он осторожно вытащил лезвие.
Эш захрипел.
— Дай сюда. — Бараха взял нож и обнюхал лезвие.
— Отравлено. Давай, парень, ищи противоядие.
Алеас заставил себя сосредоточиться.
— Какое нужно? — Он раскрыл висевшую на боку медицинскую сумку.
— Давай все.
Алеас достал четыре пузырька с различными противоядиями и капнул по несколько капель каждого на сухие, горячие губы Эша.
Кабинка заскрипела и остановилась. Бараха тут же прыгнул к двери и схватился за обе ручки, чтобы не дать двери открыться. Войти, однако, никто и не попытался.
Алеас потер свой воспаленный глаз, потом достал фляжку с водой и попытался его промыть. Вроде бы удалось. Он осторожно поморгал и, удостоверившись, что все в порядке, сделал пару глотков.
— Тростниковое масло, — прохрипел Эш.
Алеас опустился на колени, вытряхнул из сумки глиняный горшочек, вырвал бумажную затычку, окунул палец в напоминающую воск субстанцию и помазал Эшу губы.
Глаза старика заблестели.
— Помоги подняться.
— Полегче, — предостерег Алеас. — Тебя же отравили, и яд еще не вышел.
—Знаю. Я его чувствую.
Бараха, приникший к двери своим здоровым ухом, повернулся и негромко спросил:
— Ты как?
Эш качнул головой.
— Думаю, это было толченое семя халло, — заключил, обнюхав отравленное лезвие, Алеас.
— Редкая вещь.
— Его и выгнать трудно. Вот выберемся отсюда и устроим тебе чистку.
— Вы готовы? — спросил Бараха. — Оба?
Эш поднял с пола меч, сбросил рясу и вытер ею окровавленный клинок и рукоятку. Делал он это с неторопливостью крестьянина, вытирающего серп.
Закончив, Эш стал подниматься, и в этот момент в бок ударила острая боль. Он уронил руку, согнулся и затаил дыхание. Потом с заметным напряжением воли выпрямился и наконец кивнул.
Бараха открыл дверь.

Глава 26
УБИЙСТВО

Киркуса тошнило от страха. Приникнув к тяжелой, массивной двери, он пытался ловить доносящиеся с другой стороны звуки и понять, что там происходит. Но за дверью было тихо.
Киркус знал: они пришли и идут за ним, и его первым желанием было бежать. Но куда? Он находился на самой вершине башни, и единственный путь к спасению вел вниз, мимо тех самых людей, что пришли его убивать.
Оставалось только надеяться, что храмовая стража сумеет сдержать незваных гостей и отвратить опасность. В конце концов, разве не этому их учат с самого детства? Разве не за это им платят? С другой стороны, как удалось этим людям, рошунам, зайти столь далеко?
Оттолкнувшись от двери, Киркус вернулся в Штормовую Палату, взял короткий меч и несколько раз рубанул им воздух.
Нет, оружие не понадобится, уверил он себя. Они не попадут внутрь. Посредине комнаты, втянув руки в рукава и склонив голову, стоял старый священник по имени Манс. Занимавшаяся камином немая служанка исподтишка посматривала на Киркуса.
— Вы оба, идите к двери, — распорядился он. — Слушайте и, если что услышите, сообщите мне.
Священник и служанка поспешили к двери. Киркус прошелся по комнате и, остановившись у окна, прижался лбом к прохладному стеклу. Туман не поднимался на такую высоту, и оттого казалось, что башня возвышается над облачным морем вместе с другими, торчащими тут и там башнями-островами.
Крик, прозвучавший этажом ниже, проник даже через толстое стекло. У него снова засосало под ложечкой. По спине скатилась капля холодного пота.
За всю свою жизнь, пусть и недолгую, Киркусу лишь однажды было по-настоящему страшно — несколько лет назад, во время первого очищения. Он сломался на середине длящегося неделю ритуала и, как ни пытался, так и не нашел в себе сил продолжать.
Тогда к нему пришла бабушка. Предложила воды. Вытерла губкой лицо. Лишь тогда ему удалось справиться с ознобом, остановить слезы. Он посмотрел на нее, но перед глазами еще стояли призраки. Киркус не сомневался, что сходит с ума.
— Почему священная плоть так крепка? — прошептала она ему в ухо.
Он только прохрипел что-то вместо ответа.
— Отвечай!
Ее голос обжег его, как удар хлыстом.
— Потому что... потому что... ей неведома слабость, — процитировал он, с трудом ворочая языком.
— Хорошо. А теперь расскажи мне о других слабостях.
Мысли разбегались, внимание рассеивалось, и сосредоточиться никак не удавалось.
Он попытался как можно быстрее реагировать на вопросы.
— Совесть.
— Хорошо. Почему мы считаем совесть слабостью?
На этот раз быстро не получилось. Он знал ответ, но в
разбитом состоянии не мог облечь его в правильную словесную форму.
Карга улыбнулась:
— Потому, дитя мое, что совесть не есть наше естественное состояние.
В следующее мгновение голова его устало поникла, и улыбка на ее лице поблекла.
— Слушай, это важно!
Ему удалось, собравшись с силами, поднять голову.
— Это знают даже даосы. В мире нет естественного чувства добра и зла, как нет и присущих природе законов справедливости. Разве волчица испытывает чувство вины, когда съедает что-то юное и беззащитное? Нет. Ведь ей нужно жить и кормить своих волчат. Концепцию совести изобрели люди. Люди используют ее, чтобы научить своих детей отличать добро от зла, но никому эти понятия не даются от рождения.
Киркус нахмурился. Он знал это все и без нее. Зачем она тратит свое бесценное время — а ведь его осталось так мало — на него?
— А теперь говори, почему люди внедряют такие идеалы, как совесть, в головы своих детей?
— Потому что они слабы. — Он кивнул, вспомнив нужные слова. — Им нужны правила, чтобы защититься от сильных.
— Правильно. Потому что они оглядываются и видят вокруг жестокость, смерть и несправедливость. Они видят слепой случай и борьбу за выживание. Они понимают, что смертны, и падают духом, не смея признать горькую правду, потому что правда сводит их с ума, хотя они и называют безумцами последователей Манна. Защищаясь от реальной жизни, они и изобретают всякую чушь: совесть, законы, правосудие, добро и зло, Мать Мира. В этих выдумках они ищут убежища от холодного мира, в них согреваются теплом своих иллюзий.
Но мы — люди Манна. Мы не столь слабы. Тебе и мне, всем нам с детства внушили другие правила. Нас научили смотреть на мир не жмурясь и принимать его таким, каков он есть. В этом наша сила. В этом твоя сила. Не забывай об этом, мой мальчик. Не забывай свою силу, потому что ты — крепкий мальчик.
А теперь перебори себя. Собери в кулак волю. Иди дальше. Пробивайся.
Киркус выдохнул. Облачко пара осело на стекло и затуманило мир за ним. Мысли перескочили на Лару. Интересно, где она сегодня? Может быть, отправилась на игры.
Асам и Брис наверняка уже там. Он представил, как они втроем встречаются в императорской ложе, как разговаривают, легко и непринужденно, вспоминая, может быть, проведенные вместе детские годы. Годы, когда четвертым в их компании был он. Киркус представил личико Лары, ее гримаску, когда ей скажут, что он остался в Храме Шепотов по распоряжению матери. Представил, как она удивленно моргнет, услышав эту новость, как сменит тему, чтобы не вспоминать о нем и не упоминать о нем.
«Лара», — произнес внутренний голос.
Киркус отступил от окна. Прошелся по комнате, целенаправленно собирая в кулак волю. Остановился у курящейся чаши с наркотиками, глубоко вдохнул поднимающиеся над ней белые пары и тут же почувствовал, как раскатилась по мышцам сила, как побежала быстрее кровь. Он снова взмахнул мечом. Клинок со свистом рассек воздух.
Пользоваться этим оружием его обучали с самого детства.
Пусть приходят. Пусть поднимаются сюда. Он убьет их всех. Всех до последнего.

* * *

Верхний этаж выглядел каким-то странно пустынным. Выйдя из кабинки, они оказались в просторном зале с высоким сводчатым потолком, за которым лежали другие помещения, скупо освещенные газовыми лампами. Теплому воздуху определенно недоставало свежести. Под расписными потолками шевелились, извиваясь, длинные щупальца сизого дыма. За дверями слышались приглушенные голоса, обрываемые грубыми, сердитыми криками.
Держась плотной группой, рошуны прошли через зал, осторожно ступая по начищенному до блеска деревянному полу.
Впереди, шагах в пятидесяти, промелькнула под аркой фигура в белой одежде священника. Взглянув на чужаков, он не остановился, но скрылся торопливо за невидимой дверью и заперся изнутри на ключ. Они прошли под той же аркой.
Дверь была одна, и охраняли ее два стражника-алтарника. При появлении рошунов они обнажили клинки, но остались на месте.
— Алеас. — Бараха бросил взгляд на ученика.
Алеас поднял арбалет и, замешкавшись на мгновение, выпустил две стрелы. Оба стражника свалились, хрипя, вцепившись в торчащие из груди короткие древки.
— Идем дальше, — сказал Эш.
У следующей двери они увидели нескольких вооруженных пистолетами алтарников. Рошуны мгновенно укрылись по обе стороны арочного прохода. Бараха разорвал на себе рубаху. Опустившись на колено, Алеас положил на пол арбалет и, чиркнув аккуратно спичкой, поджег мешочек с зажигательным порохом. На пол что-то капнуло — кровоточила рана на щеке.
Он бросил мешочек в зал и тут же отступил и, наученный опытом, закрыл уши. Ослепительная вспышка... взрыв... В следующую секунду Эш и Бараха уже ворвались в комнату. Алеас последовал за ними, но с меньшим проворством.
С десяток алтарников кружились, зажав уши и вопя от боли.
Эш первым вмешался в этот безумный танец. Выпад... косой удар сбоку... звон стали... Алтарник замер, и, казалось, старик промахнулся, но тут голова, лицо которой скрывала маска, соскочила на плечо и свалилась на пол вместе с кистями рук, а из обрубков ударила фонтаном кровь. Громыхнул выстрел, и тут же Бараха вспорол живот второму алтарнику. Остальные побросали пистолеты и устремились на противника, размахивая мечами. Хлопок второго выстрела потерялся в звуках вспыхнувшей схватки.
В центре ее оказался Эш. Его меч мелькал как молния, успевая рубить, колоть, резать и принимать на себя удары. Бараха шел за Фарландером, прикрывая тыл и фланги, и красный отпечаток ладони у него на груди служил мишенью, поразить которую попытался один из нападавших. Он уже почти добрался до цели, когда его подстрелил Алеас. Бараха помощи ученика, конечно, не заметил.
В разгар боя Алеас поднял голову и увидел лестницу, на верхней ступеньке которой высокая, средних лет женщина-алтарник перезаряжала пистолет.
Он вскинул арбалет и хладнокровно выстрелил, целясь ей в грудь.
И ровно в тот же миг лопнула тетива арбалета. Стрела вильнула и ударилась о стену за спиной у женщины, не причинив ей ни малейшего вреда. Она повернулась и, увидев Алеаса, улыбнулась ему ярко-красным ртом.
У него осталась последняя стрела. Отчаянно пытаясь перезарядить арбалет, он краем глаза следил за женщиной, которая подняла руку, прицелилась и выстрелила.
Алеас увидел дымок, вспышку, а потом что-то ударило его в голову, и он, отшатнувшись, упал. Из раны полилась кровь. Лежа на спине, наполовину оглушенный, втягивая воздух через сжатые зубы, он еще пытался положить стрелу в желобок.
Между тем алтарники оправились от первоначального шока и, перестроившись, провели согласованную контратаку. Взять в кольцо Эша не получилось — он был слишком быстр, а вот Бараха, орудовавший более тяжелым мечом, оказался в более трудном положении. Окруженный, он не успел закрыться от рубящего удара в спину, защитить от которого не смогли кожаные доспехи.
Крикнув что-то по-алхазски, Бараха отмахнулся не глядя и, на свою беду, попал мечом между ребрами противнику. Клинок застрял, и Барахе пришлось остановиться. Он еще успел заметить второго алтарника с занесенным над головой мечом, но сделать ничего не успел. Сталь упала на левое запястье, разрубила его и впилась в деревянный пол.
Поправив наконец тетиву, Алеас вытер глаза.
Ревя от боли и ярости, Бараха перехватил меч правой рукой и первым же выпадом проткнул обидчику горло. После этого он словно обезумел.
— Эос, Тумс! — крикнула сверху женщина, снова заряжая пистолет. — Зайдите с флангов и возьмите мальчишку.
Два алтарника тут же бросились исполнять приказ.
Все еще лежа на полу, Алеас успел не только положить стрелу, но и послал ее в живот первому из нападавших. Второй бросился на него с мечом, и Алеасу пришлось вступить в поединок с одним лишь незаряженным арбалетом. В первый момент он запаниковал и даже выронил свое единственное оружие после удара сверху, но уже в следующий откатился в сторону, поднялся, пошатываясь под тяжестью арсенала, и вытащил меч.
Алтарник дрался хорошо, но и рошун ни в чем ему не уступал. Уклонившись от внезапного удара сбоку, он провел выпад, целясь противнику в горло. Обоим пришлось нелегко: одному мешали доспехи, другому — арсенал. И все же рошун оказался проворнее. Отразив выпад, он моментально сделал шаг вперед, воткнул клинок противнику в бок, повернул меч и вырвал из раны. Алтарник рухнул лицом вниз.
Заработав передышку, Алеас огляделся. Два оставшихся на ногах алтарника пытались загнать в угол Эша; Бараха же рвался к стоявшей на лестнице женщине, выкрикивая слова, смысл которых терялся в их собственном звуке.
Женщина выстрелила, но промахнулась и, отбросив бесполезный пистолет, выхватила клинок и приняла боевую стойку на верхней ступеньке.
— Давай, жирный ублюдок, иди сюда.
Одолев шесть ступенек, Бараха вдруг швырнул в нее свою отрубленную кисть.
Кровь хлестнула по лицу, и женщина инстинктивно зажмурилась. В следующий миг клинок уже вошел ей в живот и вышел с другой стороны. Бараха подтянул женщину к себе и сбросил с меча коротким пинком. Скатившись по ступенькам, она растянулась на полу.
Все вдруг успокоилось. Драться было не с кем. Стоны, хрипы, кашель улетали к высокому потолку и возвращались эхом.
Бараха опустился на колено.
— Алеас...
Пробравшись между окровавленными телами, Алеас поспешил на помощь учителю.
Тот покачал головой и указал взглядом на крепкую дверь над лестницей:
— Отведи меня туда. Наверх...
Они поднимались вместе, поддерживая друг друга, поскальзываясь на залитых кровью ступеньках. Бараха быстро терял силы. Наверху Алеас помог учителю сесть, прислонив его спиной к двери. Заняв выигрышную позицию, они могли по крайней мере не опасаться внезапного нападения.
— Жгут, — прошептал Бараха. В лице его не осталось и кровинки, зубы стучали.
Алеас торопливо раскрыл медицинскую сумку и взялся за работу.
Рядом с Барахой, поднявшись по ступенькам, упал Эш. Кровь — преимущественно чужая — покрывала его с головы до пят.
— Ты как? — просипел он.
Бараха посмотрел на свой обрубок. После наложения жгута кровотечение замедлилось, но рана все равно выглядела ужасно.
— Вот, остался без руки, — только и сказал он.
Возможно, алхаз добавил бы что-то еще, но Алеас сунул ему между зубами кусок кожи и, разорвав один из мешочков с порохом, посыпал щепотку на рану. Бараха стиснул зубы и напрягся. Алеас чиркнул спичкой и поднес ее к культе. Порох полыхнул, и алхаз уронил голову. Алеас наложил повязку и повернулся к Эшу. Старик уже достал из сумки горшочек с тростниковым маслом, помазал язык и потряс головой.
— Боюсь, мы не в лучшем виде, мастер Эш.
— Ха! Мы и так прошли дальше, чем я ожидал.
Алеас взглянул на дверь:
— Еще дальше уже не получится. Эту дверь нам не пройти. Тут, по-моему, и порох не поможет.
— Чепуха, — возразил старик. — Мозги-то у нас еще при себе. — Он приподнялся и постучал рукоятью меча в дверь.
Никто не отозвался.
Эш постучал еще раз. Сильнее.
— С ними кончено! — крикнул он. — Можно выходить.
— Думаете, они там настолько глупы, что поверят? — недоверчиво нахмурился Алеас.
— Когда человек напуган, от него можно ожидать чего угодно, — понизив голос, ответил Эш. — И прежде всего глупости.
Словно в подтверждение этой сентенции через дверь просочился приглушенный ответ:
— Кто говорит?
— Тумс, — мгновенно откликнулся Эш.
На этот раз ответа не последовало. Они подождали несколько минут — ничего.
Мысли Алеаса повернули к Нико. Смогут ли они в своем нынешнем состоянии найти Нико? Они ведь даже не знают, где его держат. Дело представлялось безнадежным.
В двери лязгнуло. Еще раз. Она начала открываться.
Эш оперся на меч и медленно, покачиваясь, поднялся. В появившейся щели возникло старческое лицо. Рошун хищно усмехнулся и, прежде чем священник успел опомниться, отодвинул его плечом и прошел в комнату.
Сразу за порогом он наткнулся на женщину, которая вскинула от неожиданности руки и испуганно вытаращилась.
— Советую ничего не делать, — предупредил их рошун. — Алеас!
Алеас пытался найти пульс на шее учителя, что оказалось делом совсем не легким. Наконец он нащупал слабое, едва уловимое биение. Ничего больше сделать было нельзя.
Алеас вздохнул и последовал за Эшем.

В серебряных клетках пели птицы. В воздухе так сильно пахло наркотиками, что у Эша закружилась голова. Ему вдруг стало весело.
Света здесь хватало благодаря высоким окнам, расположенным по всему периметру помещения. Туман остался внизу, и за окнами было голубое небо и яркое солнце.
— Киркус! — крикнул Эш.
Старый священник опустил голову. Женщина, вероятно служанка, сделала то же самое, но прежде бросила взгляд на подиум.
Они прошли мимо растопленного камина в центре комнаты и поднялись по деревянным ступенькам, которые вели к спальням, отгороженным тонкими стенами.
Ни в одной из четырех никого не было.
Эш задумчиво огляделся. Потом поднял голову, принюхался и, повернувшись, шагнул к комнате, которую они только что проверили.
Опустившись на колени перед широкой кроватью, рошун сунул под нее руку и, похоже обнаружив что-то, потянул. Сначала появилась нога, потом голые ляжки, затем и все остальное.
Это был молодой священник с утыканной золотыми гвоздиками нижней губой.
— Киркус, — радостно объявил Эш, обращаясь в первую очередь к самому молодому священнику, прикрывавшему ладонью испуганные, остекленевшие глаза. — Нико. Где он?
Киркус моргнул и посмотрел наконец на рошуна с осмысленным выражением. Эш встряхнул его:
— Где Нико?
— Его увезли. — Киркус помахал рукой в неопределенном направлении. — В Шай Мади.
Эш видел — он не врет.
Заметив, что рошун опустил голову, Киркус оживился и как будто даже ощутил прилив сил.
— Вы опоздали, — усмехнулся он и, опершись на ладони, поднялся. — С ним покончено. И с вами будет то же самое, если тронете меня.
— Кончайте его, — холодно сказал Алеас. — Может быть, мы еще успеем спасти Нико.
Эш приставил клинок к белому горлу наследника.
— Подожди! — воскликнул Киркус. — Вы ведь делаете это за золото, так? У меня есть золото. У меня его столько, что вы и за всю жизнь не потратите.
— Тогда зачем оно нам? — пожал плечами Эш и легко, почти без усилия, перечеркнул сталью мягкую плоть.
Киркус захлебнулся. Изо рта высунулся язык. Он даже вскинул руку, пытаясь закрыть рану, но между пальцами уже проступили темно-красные полосы. Кровь прорвалась, и сын Матриарха замертво свалился на пол.
Когда они вышли из комнаты, Бараха уже пришел в сознание и даже пытался встать. Не в первый уже раз Алеас подивился стойкости учителя.
— Закончили? — спросил он, поднимаясь с помощью Алеаса.
Тот кивнул.
— Что с мальчишкой?
— Его увезли в Шай Мади, — хмуро ответил Эш.
— Может, он соврал.
Но Эш уже спускался по ступенькам.
Они вернулись к шахте, вошли в кабинку и поехали вниз.

Глава 27 
ДЕНЬ ЛИКОВАНИЯ

В дымной атмосфере внутреннего храма плыл приятный аромат фимиама. Тишину, заполнявшую огромное пространство под высокой, сводчатой крышей, нарушало только невнятное бормотание монахов-даосов, исполнявших свой обычный ритуал. Бан стоял, слегка покачиваясь, в тяжелых, неловких доспехах, которые не снимал больше двенадцати часов кряду и которые с каждым часом давили все сильнее. Покрытые мелкой серой пылью, с потеками пота, они не только давили, но и натирали кожу в самых неудобных местах. Понимая, что распространяет, должно быть, не самый благовонный запах, он втайне радовался этому, потому что запах этот, протухлый, несвежий, помогал маскировать следы недавнего секса.
Жена была довольна уже тем, что он вообще появился, пусть даже церемония наименования и началась в его отсутствие. Марли давно научилась ценить кратковременные визиты мужа домой, понимая, что они означают в том числе и некоторый спад напряженности у стен города.
Обрушение на прошлой неделе значительной части стены Харност послужило сигналом для серии новых атак со стороны маннианцев, воспользовавшихся возможностью испытать внезапно открывшуюся слабость города. В свою очередь осажденным пришлось не только отбивать натиск противника, но и закрывать образовавшуюся в оборонительных сооружениях брешь. На протяжении всей этой недели Бан находился у Стены, хотя и не участвовал непосредственно в боевых действиях. Его роль, как адъютанта генерала Крида, сводилась исключительно к наблюдению за боевой ситуацией. Прошлой ночью, во время последнего штурма неприятеля, он, вместе со всей командой генерала, находился на второй стене, откуда и следил за разворачивавшимися в темноте событиями у дальнего парапета и последней бреши. Время от времени ландшафт вырывали из мрака осветительные ракеты, и тогда Бану вспоминался давний сон, в котором горящие, изуродованные люди падали со звезд.
Вся его работа в течение этой ночи сводилась к молчаливому наблюдению и отправке посыльных с донесениями в военное министерство. Время от времени он отвечал на реплики кого-то из коллег или отпускал какую-нибудь невеселую шутку, пытаясь хоть как-то ослабить сковывавшее всех напряжение. Так или иначе за шесть долгих ночей ему пришлось пережить ровно столько атак, и к концу недели Бан чувствовал себя полностью измотанным. На рассвете, когда солнце поднялось наконец над левым флангом обороны и прикрывавшей побережье стеной, противник отступил, унося раненых, и давление на осажденных заметно ослабло.
Отхлынувшая волна обнажила новый ландшафт, изуродованный и покореженный, пустыню с редкими признаками жизни и неорганизованным, хаотичным движением. Люди бродили по ней, шатаясь, словно пьяные — многие, скорее всего, и пребывали в нетрезвом состоянии, — проваливаясь по колено в грязь, или сидели на залитых кровью камнях парапета. Кто-то звал кого-то, кто-то обращался к светлеющему небу, кто-то просто смеялся. Грохот боя утих, и, казалось, тот жестокий, суровый ветер, что трепал его все долгие, тревожные ночные часы, тоже внезапно спал. В сменившем бурю затишье стали слышны далекие крики вечно голодных чаек. Бан видел вокруг себя изнуренные лица штабных офицеров, отвечал на их пустые взгляды таким же своим.
Замерзший, продрогший, окоченелый, он отправился с докладом на гору Истины. Генерал Крид был уже на ногах и сидел в своем кабинете с зашторенными окнами и мерцающими в углах лампами. Судя по всему, старик тоже провел бессонную ночь. Врага отбросили ценой шестидесяти одной жизни. Несколько человек пропали без вести. Раненых еще не сосчитали. Работы по укреплению стены возобновились, хотя надежды на то, что брешь удастся запечатать надежно, было мало.
— Хорошо, — устало ответил генерал, сидевший в своем глубоком кожаном кресле спиной к Бану.
Зная, что опаздывает, Бан все же задержался в министерстве — умыться и по мере возможности привести себя в порядок. Потом он выпросил в кухне хлеба и сыра и перекусил уже на ходу, спускаясь с горы в квартал Брадобреев. Как всегда после возвращения с передовой, утренние улицы казались оживленными и даже праздничными.
Здесь, в этом квартале, и находился его семейный храм. Здесь жили его родители, здесь родился и вырос он сам. На улице Куинс еще болтались проститутки, предлагавшие свои услуги возвращающимся с передовой солдатам, — облегчение от осознания того, что ты жив, и еще не остывший жар боя всегда пробуждают в мужчине жажду плоти.
Женщины окликали Бана, некоторые — те, что постарше, те, что еще помнили его молодым, — даже называли его по имени. Он кивал, сдержанно улыбался и шел дальше. И все же одна из них привлекла внимание Бана. Девушка стояла на углу, и при виде ее в груди у него что-то дрогнуло. Она тоже узнала его — не потому, что они были знакомы когда-то в прошлом, а потому, что виделись недавно, несколько дней назад, — и тут же выпрямилась, расправила плечи, выставила свою маленькую грудь и призывно взглянула на него из-под густо накрашенных ресниц.
«Такая юная», — подумал Бан, и в его душе шевельнулось что-то близкое к отчаянию.
Он дал себе зарок — в первый и последний раз, — что это больше не повторится, и потому пошел дальше, твердо и решительно, не глядя больше в ее сторону. Проходя мимо, Бан все же не выдержал и, чуть повернув голову, сухо кивнул, но тут ее нежно-розовые губки раскрылись, и он остановился.
Вблизи она не выглядела такой уж юной и хорошенькой: крылья носа покраснели — наверно, нюхала дросс, — под глазами темные круги. Ему показалось, что она немного осунулась.
— Как дела? — мягко спросил Бан, но голос прозвучал жестче и напряженнее, чем ему хотелось бы, — кровь уже пульсировала в жилах.
— У меня все хорошо, — ответила она и посмотрела на него тем жадным взглядом, от которого в нем напряглись и зазвенели струны желания.
Бан пробежал глазами по бледным плечам, по гладкой коже маленьких грудей под низким вырезом платья. Он представил, как приникает к ним ртом, втягивает соски...
Бан взял там же, в переулке, за жилыми домами. Время вдруг съежилось, раскололось, как в бою, на серию бессвязных фрагментов; все остальное утонуло и растворилось в неодолимой потребности выплеснуть в нее сумасшедшее, отчаянное желание, уже нарождающееся презрение к себе, которое — он знал — наберет силу позже; все образы, звуки и запахи, окружавшие его в ту жуткую кровавую ночь и другие, до нее; чувство вины и стыда за свою недостойную роль в этой войне, за то, что только стоял на стене и смотрел, как другие люди, его товарищи, умирают там, внизу.
Он излил это все в нее, а потом, когда не осталось ничего, кроме изнеможения, в порыве расточительности сунул ей в руку кошелек со всеми деньгами, что были у него при себе. Бан хотел сказать девушке что-нибудь еще. Она же, зная мужские ритмы, коротко улыбнулась ему, и он на мгновение снова почувствовал себя мальчишкой.
Монахи продолжали свои песнопения, а Бан вдруг поежился от прокатившегося по спине холодка. Была эта дрожь своего рода отзвуком событий прошедшей ночи или более недавних? Он стоял в храме, вместе с женой, сыном и другими членами семьи, всеми, кто пришел посмотреть на церемонию наименования дочери, а в голове билась одна паническая мысль: «Милосердный Глупец, о чем я только думаю?»
Средь бела дня, в квартале, где его хорошо знали. Кто угодно мог увидеть, что он ушел с проституткой. Кто угодно мог рассказать об этом Марли. А что, если он подхватил от нее какую-то заразу? Как это объяснить? Как оправдаться?
«Мной овладел дьявол», — подумал Бан. Мысль эта так напугала его, что он торопливо огляделся и увидел в полутемной нише позолоченную статую Большого Глупца, замершего в раздумье в типичной позе, коленопреклоненным. Худой, лысый, с приятным лицом и широкой, от уха до уха, простоватой улыбкой.
Бан глубоко вдохнул затхлый, настоянный на острых ароматах воздух и замер, выжидая, пока пройдет дрожь. «Никогда больше», — мысленно поклялся он и почувствовал, как сбавило бег испуганное сердце.
«Это все война. Она отравляет мой дух, как отравляет все, к чему ни притронется».
Словно соглашаясь с этим выводом, подали голос пушки. Некоторые из детей с любопытством оглянулись; большинство же собравшихся сделали вид, что ничего не слышат. Возможно, пушки возвещали начало нового штурма. Возможно, таким образом они просто отметили наступление еще одного дня. В любом случае оснований для беспокойства Бан не видел. По крайней мере, без него там вполне могли обойтись.
Между тем три монаха окружили небольшой очаг, помещенный в вырезанное в каменном полу углубление. Огонек под горкой угольев только-только разгорался. На углях лежала охапка листьев мимары, желтых, завернувшихся от зазубренных краев. Поднимавшийся над ними голубоватый дымок вился вокруг его дочери, которую монахи держали над очагом. Негромко приговаривая, они совершали плавные качающие движения. «А ведь она не плачет», — подумал Бан, и тут же его дочурка закашлялась, вдохнув дыма, моргнула и уставилась на старейшего из трех монахов, Джерва, который служил здесь еще в те времена, когда сам Бан был ребенком.
Малышка прожила свой первый год и была крепенькой и здоровой. Для мерсианцев это означало, что пришло время порадоваться, время, когда ребенку должно наконец дать имя. Для его дочери — которая, едва научившись ползать, как будто спешила всюду поспеть, — было выбрано имя Ариаль. Так звали легендарную лошадь с крыльями на копытах. Марли сама объявила, что имя подходит девочке идеально, но, с другой стороны, Марли всегда считала все смешное подходящим и пристойным. Сам Бан к мысли о том, что его малышку назовут в честь лошади, привык не сразу.
Ариаль Кальвоне. Хорошее имя. Бан улыбнулся, и с этой улыбкой к нему вернулось ощущение уверенности в себе самом, чего так не хватало последние дни.
Среди собравшихся преобладали родственники со стороны Марли: ее мать, ее тети и дяди, в основном военные и торговцы. Некоторых Бан почти не знал и не видел с того дня, как они с Марли поженились. Все выглядели очень прилично в хорошо пошитых одеждах и держались с тем же строгим достоинством, которое отличало и саму Марли.
Его родственников было немного, и объединяло их лишь то, что каждый был сам по себе, отдельно от других, и даже их лучшие наряды выглядели изрядно поношенными. Мать не пришла: она держала крохотную мастерскую по ремонту обуви и других изделий из кожи — неподалеку, кстати, от храма — и постоянно бывала занята. Бан в общем-то и не ждал ее. Да и храм этот для церемонии выбрали вовсе не из-за нее. Другой их храм, в северной части города, пользовался куда большей популярностью, и, чтобы попасть туда, требовалась предварительная запись.
А вот его тетя Виша пожаловала. И даже собрала в пучок свои обычно растрепанные черные волосы. С Вишей пришли и две ее дочери, обе блондинки. Формально все трое пребывали в трауре по Хеселосу, мужу, отцу и первоклассному плотнику, сгинувшему в море вместе с зерновым конвоем, потопленным пятью месяцами ранее на обратном пути из Занзахара. Хороший человек, так всегда думал о нем Бан.
Была здесь и Риз, рыжеволосая красавица с усталым, как будто она не спала несколько ночей, лицом. Лос, слава Эрес, на этот раз не притащился.
Вынырнувший из тени молодой монах обходил членов семьи с деревянной чашкой для пожертвований, куда собравшиеся послушно высыпали заранее отложенные монеты.
Лишь когда сборщик подошел ближе, Бан вспомнил, что отдал все деньги проститутке, и смущенно пробормотал слова извинения. Тем не менее нарушение привычного порядка несколько испортило настроение. Раньше к людям никто не приставал, и они сами после окончания церемонии оставляли, сколько могли, в чаше у выхода.
Положение спасла Марли, доставшая монету из своего кошелька. Словно почувствовав что-то, она вопросительно посмотрела на него, и он кивнул — мол, да, все в порядке — и даже положил руку ей на талию.
Три монаха подняли их дочь на вытянутых руках. Их песнопения на старохосском звучали чисто и плавно, как журчащая между камнями вода. Повторяя данное девочке имя, они просили для нее хорошей работы, долгой и продуктивной жизни и Девяти Разрешений от Бремени. Когда ее опустили, малышка Ариаль засмеялась и задрыгала ножками. Старик Джерв улыбнулся.
В другой жизни Бан сам проводил бы эту церемонию для чужого ребенка. Мать всегда хотела, чтобы он, младший из троих сыновей, стал монахом. Старший, Тич, уже посвятил себя профессии обувных дел мастера, средний, Коул, пошел служить в армии — вопреки желанию матери.
Возможно, Бан даже стал бы хорошим монахом — сердце у него было доброе. Результат чрезмерной материнской заботы, как всегда приговаривал отец. С намеченного курса его сбила любовь к Марли.
Потом старший брат умер по неизвестной причине — просто свалился замертво во время ужина. Местный доктор предполагал наличие какого-то скрытого сердечного дефекта. Вскоре после этого средний брат, Коул, муж Риз, бросил семью, а заодно и армию и скрылся в неизвестном направлении. Потеряв за короткое время сразу двоих сыновей, отец буквально высох от горя и быстро сошел в могилу. Мать осталась одна. Затаенная обида на младшего, а теперь и единственного сына за несколько месяцев переросла в открытую враждебность. Она постоянно пыталась вызвать в нем чувство вины и не жалела при этом ни себя, ни Бана. Она сравнивала его со старшими, и эти сравнения неизменно получались не в его пользу. Создавалось впечатление, что мать считает его в каком-то смысле ответственным за несчастливую долю братьев, как будто это он, отказавшись от монашеского платья, навлек на них немилость Судьбы.
И кто он теперь? Солдат? Да. Воин? Определенно нет.
Только в своей собственной, небольшой семье Бан чувствовал, что чего-то достиг, что не ошибся, выбрав Марли. Он изо всех сил старался быть хорошим мужем и отцом и теперь ощущал себя предателем.
«Никогда больше. Я сохраню семью, чего бы это ни стоило».

* * *

Церемония закончилась. Девочка, раскрасневшаяся от всего пережитого и еще пахнущая дымком, вернулась к родителям, и вся семья собралась на площадке у храма, под ярким солнцем, о котором все почти забыли за то время, что провели в прохладном, полутемном помещении. Они уже договорились, что отправятся потом в дом его тети, в паре кварталов от храма, где посидят за общим, накрытым совместными усилиями столом.
Риз шла с Баном и его женой и детьми. Женщины обменивались мнениями о церемонии, не обращая внимания на привычную артиллерийскую канонаду. Судя по характеру перестрелки, стороны не предпринимали активных действий. Может быть, с надеждой думал Бан, маннианцы взяли паузу.
Они с Марли шли взявшись за руки, Риз несла на руках Ариаль, а Джуно плелся сзади. В какой-то момент Марли многозначительно, словно желая напомнить о чем-то, посмотрела на него.
— Ну же, спроси, — шепнула она.
Бан кивнул.
— От Нико что-нибудь есть?
Прежде чем ответить, Риз еще крепче прижала к себе малышку.
— На прошлой неделе пришло письмо. Судя по виду, едва не утонуло в море. Я почти ничего не смогла разобрать, но оно точно от Нико. Его ужасный почерк ни с каким другим не спутаешь.
— Наконец-то хорошие новости, — вздохнула Марли. — Даже если ты не смогла прочитать... Уверена, у него все хорошо... где бы он ни был.
Невысказанный намек остался без ответа. Скорее всего, Риз действительно не знала, куда занесло ее сына.
Чуть в стороне от площади они увидели сидящего на земле монаха. Рядом с ним стояла чаша для подаяний. Завидев группу, монах — мужчина средних лет — поднялся, преградил им путь и, благословив, недвусмысленно протянул чашу. Если не принимать в расчет замызганную рясу, за служителя культа он мог сойти лишь с очень большой натяжкой. Лицо его, от брови до подбородка, пересекал свежий шрам, лысина не видела бритвы по меньшей мере несколько дней.
Еще один жулик, понял Бан. После того как совет объявил противозаконным любое попрошайничество, сохранив это право только за служителями культа, многие горожане натягивали рясу и брили голову, чтобы выдавать себя за монаха.
Притворщик. Тлевшая где-то глубоко злость всколыхнулась вдруг и выплеснулась.
— Да пребудет с вами благословение, — пробормотал мужчина, тряся чашкой, в которой уже звякало несколько монет.
Бан шагнул мимо, грубовато отодвинув «монаха» плечом. Мужчина вскрикнул от удивления и выронил чашку. Монеты раскатились, поблескивая на солнце.
Все вдруг остановились и посмотрели на Бана. Даже Джуно непонимающе уставился на отца.
«Извините, — хотел сказать Бан. — Прошлой ночью, когда вы спокойно спали у себя дома, на моих глазах умирали люди, солдаты. Они умирали ради вас. А сегодня утром я отымел шлюху, совсем еще девчонку, может быть, заразную, доведенную до такого состояния бедностью и извращенцами вроде меня».
Слова эти так и остались при нем. Может быть, до следующего раза. Бан лишь улыбнулся виновато, как и подобает хорошему отцу, и, взяв за руку сына, пошел дальше.

Глава 28 
ШАЙ МАДИ

Главному палачу нравилась его работа. Так, по крайней мере, думал Нико, пока приземистый здоровяк тащил его из подвала, то и дело роняя презрительно одно лишь слово, рошун , как будто это было худшее из проклятий. По пути он дважды огрел Нико хлыстом по спине. Впрочем, к этому времени боль уже почти не ощущалась.
— Туда! — рыкнул палач, толкая Нико в узкий зарешеченный коридор, который вел к следующей двери, также открывавшейся снаружи.
Стражник ткнул его древком копья, загоняя в очередную клетку.
Он споткнулся о распростертое тело и упал, больно ударившись о пол поврежденной рукой.
Болело все и везде, и его уже лихорадило от боли. Левый глаз заплыл и закрылся, так что Нико не мог определить, ослеп на него или нет. Губы превратились в кровавое месиво. Передние зубы были выбиты. Больно было даже дышать.
Дверь, лязгнув, закрылась. Один из стражников запер ее на замок. Главный палач оглядел сбившихся в клетке несчастных и рассмеялся:
— Ну-ка, подвиньтесь, дайте место могучему рошуну. Может быть, если будете добры к нему, он вас всех еще спасет.
Нико свернулся в комочек и постарался ни о чем не думать. Его знобило. Он чувствовал собственную вонь, но еще явственнее чужую. Клетка была забита людьми, мужчинами и женщинами, которых ждала смерть.
Чья-то рука легла на его плечо. Нико повернул голову и увидел озабоченное лицо склонившегося над ним мужчины.
— Возьми. — Он протянул ковш с водой.
Нико сделал глоток, но его тут же вырвало.
— Ничего, попробуй еще, — успокоил его незнакомец.
Со второго раза получилось лучше.
Нико попытался сесть, хотя бы для того, чтобы легче дышалось, и по ребрам полоснула резкая, обжигающая боль.
Тот же незнакомец помог ему подняться. Другие пленники освободили место, чтобы он мог прислониться к решетке. Нико заметил, что голова у незнакомца выбрита и что он носит черную рясу.
— Да, я — монах, — сказал мужчина в ответ на удивленный взгляд юноши.
Нико молча кивнул в знак благодарности. Заметив, что все смотрят на него, он опустил голову и уставился на застеленный соломой земляной пол.
Снаружи, со стороны арены, доносились приглушенные звуки, проникавшие в подвал через крепкую дверь в конце еще одного зарешеченного коридора. Лежавшая на полу женщина застонала, уткнувшись в песок.
— Да пребудет с тобой Дао, — сказал Нико монах и снова коснулся его руки. В прикосновении, пусть и мимолетном, было что-то теплое, заботливое, человеческое. Монах отвернулся и подошел к женщине.
Нико осторожно, стараясь не потревожить израненное тело, обнял себя руками и постарался сосредоточиться на дыхании. Выдыхая, он думал о том, что выпускает боль; вдыхая, сосредотачивался на покое и неподвижности.
Через какое-то время и впрямь стало легче. По крайней мере, мысли приобрели некоторую стройность и перестали метаться. Мысли уносили его прочь, подальше от этой вонючей клетки.
Нико думал о солнечном Хосе, о своем доме, о матери. Больше всего на свете он хотел бы увидеть ее.
Он не знал, сколько прошло времени, когда железные прутья дрогнули. К клетке подошел главный надзиратель.
— Та — следующая, — сказал он, обведя взглядом пленников, и указал на лежащую на земле женщину. — И тот, монах.
Стражники просунули между прутьями деревянные пики и принялись колоть выбранную пару. Входить в клетку они не решались.
— Поднимайтесь! На выход!
Монах помог женщине встать и, поддерживая, вывел в коридор, ведущий к дальнему выходу.
— Стоять, — процедил главный надзиратель.
Стражники сорвали с женщины одежду. Тело ее покрывали багровые синяки и глубокие отметины от зубов. Монаха раздевать не стали, чтобы зрители видели, кто он такой.
Потом ему передали короткий меч и маленький круглый щит. Он бросил их на землю и покачал головой:
— Я не буду драться.
Главный надзиратель выругался. Стражники снова попытались приготовить монаха для боя, но он упорно отказывался принять и щит, и оружие. Шум на арене усиливался. После нескольких неудачных попыток стражники просто привязали меч и шит к запястьям монаха. Руки его дрожали, но держался он мужественно и с достоинством.
Дверь в конце прохода открылась, и в коридор хлынул яркий дневной свет. Ослепленный, Нико зажмурился и ничего не увидел.
Подталкивая пленников пиками, стражники прогнали их по проходу и вытолкали за ворота. Дверь снова захлопнулась. Толпа взревела.
В животе у Нико заурчало. Он напрягся, изо всех сил противясь естественной потребности опорожнить мочевой пузырь. Через несколько секунд стало легче.
— Что с ними будет? — подал голос молчавший до того парень.
Вопрос повис в воздухе, и какое-то время никто не решался ответить.
— Они умрут.
Все посмотрели в угол, где сидели четверо уже немолодых мужчин, судя по шрамам и татуировкам — солдат. Держались они спокойно, и лица их оставались бесстрастны, как будто ждать смерти им приходилось не раз и в этом не было ничего особенного.
Хосы, решил Нико. Скорее всего, Спецы. Отец не раз рассказывал об этих людях, воевавших под землей и нередко попадавших в плен из-за обрушения туннелей.
Солдат посмотрел на задавшего вопрос паренька.
— Их убьют. Порубят, как скот. Или отдадут на съедение голодным зверям. — В голосе солдата не было ни жалости, ни каких-то других эмоций.
Паренек отвернулся и закусил губу.
— Шанс все-таки есть, — сказала сидевшая рядом с солдатом женщина, щеки которой сохранили оставленные клеймом старые шрамы. — Зрители могут пощадить того, кто им понравился, кто хорошо дрался.
Солдат только хмыкнул. Нико с усилием проглотил подступивший к горлу комок и подумал о той женщине, которую только что увели на арену, молодой, не больше двадцати, избитой и напуганной до смерти. На ее месте могла быть Серезе или любая другая девушка из тех, кого он знал дома. И что же это за мир, в котором одни люди жаждут увидеть, как рубят на куски других людей?
Снаружи донесся крик. Кричала женщина. Стадион затих.
Эхо донесло ее мольбы до самого подвала. А потом вдруг оборвалось. Пленники опустили голову. Никто не решался поднять глаз, чтобы не встретиться взглядом с другими. Даже солдат, повидавший всякое и ожесточившийся сердцем, смотрел в землю.
Теперь кричал уже монах. Нико не мог разобрать слова, но они звучали яростно и страстно. Потом глухой стук, как удар топора в лавке мясника. И еще один. На этот раз толпа промолчала.
Нико обхватил голову рукой и попытался ничего не слышать. Каждый удар сердца отзывался болью во всех его ранах. Он направил мысли вовне.
Эш. Мастер Эш. Учитель так и не пришел спасти его от этого ужаса.
Может быть, он и пытался что-то сделать, но не смог и пал в бою.
Нет, нет. Нико не мог в это поверить. В его представлении старик был непобедим и неуязвим. Он был даже не человеком, но некоей стихийной силой природы, а ведь такую силу невозможно убить, ее можно только переждать.
«Так где же ты?»
А может быть, Эш даже и не пытался спасти его. Может быть, некое положение кодекса рошунов запрещает членам ордена спасать своих товарищей. Может быть, этот кодекс не допускает актов личной мести, ставя на первое место исполнение долга, требований вендетты?
«Надо было уйти, когда еще мог, — размышлял Нико. — Надо было воспользоваться своим шансом и вернуться домой, в Хос, к матери».
В какой-то момент Нико даже проклял тот день, когда в его жизнь вошел Эш. Проклял и тут же отогнал дурную мысль. Теперь, когда конец был так близок, он не хотел оставлять в себе обиду и зло. Эш был добрым и справедливым. В том, что все так закончилось, виноват только он сам.
Нико подумал о Серезе. Если бы не учитель, он никогда бы не встретился с ней. И снова мысли ушли в сторону. Он представил, как его друг, Алеас, обхаживает эту чудесную девушку, как пускает в ход свое обаяние, как соблазняет ее сладкими, маслеными речами. Он представил, как они, вместе, будут вспоминать бедного Нико, ушедшего друга, странного, но доброго парня, погибшего такой ужасной смертью. «Мы должны были постараться и все-таки спасти его», — будут говорить они, а потом ложиться в постель, чтобы выгнать печаль с любовным потом.
И снова горечь и злоба, остановил себя Нико. Не в его это натуре. По крайней мере, ему так казалось. А вот мать бывала иногда такой, желчной, злой, несправедливой. Может быть, правы те, кто говорит, что дети перенимают все от родителей, и ничего с этим не поделаешь.
На арене снова звучал женский голос, громкий, уверенный, властный. К зрителям, похоже, обращалась сама Матриарх. И говорила она о рошунах.
О нем, понял Нико.
Но ведь он еще не готов.

Стражник просунул пику и ткнул его в бок. Нико вздрогнул от боли и отшатнулся, по-прежнему прикрываясь рукой. Другой стражник ударил его в спину.
— Ладно, иду! — бросил Нико, поднимаясь.
Его вытащили в коридор. К ногам бросили черную рубаху.
— Надевай!
Простое действие далось напряжением всех сил. В глазах потемнело, но он все же остался на ногах.
Потом ему дали короткий меч и щит, который пристегнули к предплечью раненой руки. Работали стражники быстро, сноровисто, спокойно, как усталые гуртовщики в конце долгого и трудного дня. В глаза ему никто не смотрел.
— Ты особенно не старайся, — пробормотал, наклонившись, пожилой стражник. — Дай им побыстрей тебя прикончить.
Ворота распахнулись; огромный, орущий зев изрыгнул поток яркого, слепящего света. Нико вскинул руку, прикрывая глаза. Ужас пронизал его леденящей волной. Подгоняемый пиками, он шагнул к выходу на арену.

Солнце висело над головой, укрывшись тонким слоем облаков. Туман, висевший над городом раньше, когда его везли на Шай Мади, рассеялся, испарился, хотя песок под босыми ногами еще оставался сырым. В воздухе висел запах резни, он цеплялся за язык и застревал в горле. Нико видел на песке следы крови, уходящие к нескольким закрытым сейчас выходам с арены.
Он поднял голову и обвел взглядом трибуны. Тысячи лиц обратились к нему. Тысячи жаждущих зрелища глаз. На мгновение все затаили дыхание. А потом кто-то засмеялся, и через секунду смеялись уже все, и эта какофония звуков — хохота, завываний, улюлюканий — обрушилась на него, словно вырвавшийся из кошмара монстр. Внутри у Нико все сжалось. Стыд смел панику.
— Ты пришел убивать нас, малыш рошун, — снова зазвучал женский голос, и Нико, повернувшись, увидел саму Матриарха, стоявшую в царской ложе в окружении священников и алтарников. — Что ж, неудачники платят.
Покров молчания накрыл громадную чашу стадиона. По песку скользнули беззвучно тени: в вышине кружили птицы, черное воронье.
На противоположной стороне арены дрогнули и медленно разошлись створки ворот. Защелкали хлопушки. В полутемной глотке коридора вспыхнули огни.
Стая волков вырвалась на открытое пространство.
И Нико невольно сделал шаг назад.
Каменные стены арены были слишком высоки, к тому же на них стояли солдаты. Ворота уже закрывались.
Всего волков было шесть. Поначалу звери как будто растерялись, но быстро успокоились и стали поглядывать на Нико. А потом двинулись по периметру арены, постепенно сокращая расстояние.
Нико сжал рукоять меча и поднял клинок, проверяя балансировку. Короткий меч — оружие ближнего боя. Этот, со смещенным к острию центром тяжести, больше подходил для рубящих ударов. Бараха не раз заставлял их работать с такими клинками.
Краем глаза он уловил движение слева и повернулся о волк с высунутым красным языком несся к нему, взбивая лапами песок.
И некуда бежать.
Нико расставил ноги и поднял щит. Встретить лицом к лицу атакующего зверя — это потребовало от него напряжения всех сил, всей выдержки, всей твердости. За всю его жизнь это был самый решительный поступок.
Нико махнул мечом с такой силой, что едва не потерял равновесие. Волк щелкнул зубами и отскочил, оставив в воздухе зловонный звериный запах.
Но справа уже летел второй. Нико снова отмахнулся, отчаянно, наугад, но хищник увернулся и проскочил мимо.
Прямо на него шли сразу три волка. По лицу, по спине уже катился пот, словно его окатили теплой водой. Он отступил закрытым воротам. Зрители взвыли в предвкушении развязки.
В голове у него вдруг возник укромный уголок, уединенное местечко, куда Нико сразу, без раздумий отступил. Здесь он взял мысленную передышку и даже успел поразмышлять о том, что же все-таки получают люди от такой мясорубки.
В голове еще звучало эхо недавнего смеха. Он вспомнил, как в школе дети нередко потешались над неудачниками, как издевались над слабыми. Он помнил их смех, жестокий, режущий, безжалостный. Он и сам иногда присоединялся к ним.
Он подумал о монахе, его гневных словах, обращенных к толпе. Тысячи безумцев на трибунах и лишь один, кто сохранил рассудок.
Вот в чем истина, понял Нико, и в этот миг стыд, вызванный их насмешками, схлынул и ушел вовне, к толпе. Теперь ему было стыдно за них, за тех, кому доставляет удовольствие смотреть, как убивают другого человека.
«В глубине души мы все — жестокие дети».
Кровь бросилась в лицо. Он стиснул челюсти, и обломки зубов вонзились в десны, иглы боли ударили в мозг. Ему вдруг стало ясно: поддаться страху, отползти, увильнуть означает сдаться, позволить им победить, признать их правоту. Нет, уж лучше открыться злости. И принять бой.
Волки снова наступали.
Нико замер в нерешительности, и тут с ним случилось нечто необычное, но важное. Все то, чему его учили, соединилось с отчаянием.
Глухо рыкнув, он оттолкнулся от ворот и пошел навстречу волкам — как сделал бы Эш.
Первый бросился слева с такой быстротой, что взлетевший из-под лап песок не успел упасть на землю. Нико ударил зверя щитом в морду, и обоих отбросило друг от друга, но боль, выстрелившая в разбитую руку, лишь добавила ему сил.
Второй прыгнул слева, и Нико рубанул сверху вниз. Воздух со свистом рвался из горла. Меч раскроил хищнику череп.
Сблизившись с основной группой из трех, он пропустил шаг, зачерпнул стопой песку и запустил фонтан в оскаленные морды. Они остановились на секунду, затрясли головой, и в эту же секунду он уже был среди них — рубил, колол, бил щитом и даже не чувствовал их когтей и клыков.
Потом все смешалось в кровавом безумии. Он почти ничего не чувствовал и воспринимал происходящее отдельными эпизодами. Как остановил одного волка собственным звериным оскалом. Как порубил на куски другого. Как третий укусил его в бедро, и он отплатил ему тем же. Он не останавливался ни на секунду, и его меч рубил и колол, колол и рубил.
А потом...
Он стоял на коленях на песке, всасывая воздух горящими легкими, полностью опустошенный, растративший все силы.
Вокруг лежали волки, мертвые или умирающие.
Все затихло. Он не слышал ни звука, только хриплое дыхание лежащего на боку зверя. Лик Судьбы промелькнул перед глазами и пропал.
Не чувствуя своих ран, Нико поднял голову и посмотрел на Матриарха, уставившуюся на него с открытым в изумлении ртом.
Словно очнувшись, зрители начали скандировать. Нико не знал, что это значит.
Пробившись через плотное кольцо стражи, к Матриарху торопливо подошел какой-то алтарник и что-то прокричал ей на ухо. Она снова взглянула на Нико и, вынув из-за пояса кривой кинжал, всадила лезвие в живот вестнику.
— Сожгите его. — Голос ее прозвучал громко и звонко. — Сожгите его заживо.
Волна протеста прокатилась по трибунам, но Матриарх не отступила.
Десяток алтарников выскочили на арену из нескольких ворот и, окружив Нико, направили на него копья.
В этом не было необходимости. Даже если бы и хотел, он не смог бы пошевелиться. Он выронил меч, опустил голову к коленям и постарался отдышаться, не думая больше ни о чем.
Когда Нико снова поднял глаза, то увидел вырастающую в центре арены пирамиду. Стражники подносили доски и какие-то обломки. Стадион недовольно гудел, и солдаты с трудом сдерживали напор протестующих, некоторые из которых даже швыряли в них камни.
Пирамида росла.

Глава 29 
БУРЯ В ГОРАХ

Че проснулся не в лучшем состоянии — с гадким вкусом во рту и тупой болью в голове. Такое могло бы быть, если б он накануне перепил, но он знал, что не пил. Оставалось только одно объяснение: он еще не совсем оправился от действия сока, которым несколько дней назад помазал лоб.
Сухой треск вдалеке... потом другой. Винтовочные выстрелы. Че открыл глаза — смеркалось. Над головой мигали яркие вечерние звезды.
Он заставил себя подняться. Выпрямился. Сделал шаг. И тут же покачнулся и грохнулся на спину. Полежал. Огляделся. Место было знакомое.
Справа подрагивал под ветром куст с тяжелыми, сочными ягодами на согнувшихся ветках. Че поморгал, потряс головой. День быстро тонул в сумерках, но он все же отыскал взглядом широкую горную речку, бегущую по дну долины, и прошел вверх по течению. В голове немного прояснилось. Че принюхался. Ветер нес запах пороха и горящего дерева. Теперь он знал, что увидит, если поднимется.
Окруженный лесом монастырь.
Пылающие здания.
С разных сторон к монастырю устремились огненные стрелы — артиллерия била по цели, и постройки разлетались горящими кусками стен и крыш. С высоких уступов на западной стороне долины вели огонь вооруженные винтовками снайперы.
Пламя разбегалось быстро, пожар захватывал все новые территории. На фоне зарева мелькали силуэты — штурмовики входили в лес по нескольким направлениям, повзводно. Не смолкая звонил колокол.
В животе заурчало. Сколько раз этот колокол звал его в трапезную, разделить ужин с другими.

Тучи наползали с запада, цепляясь за верхушки деревьев, стирая одну за другой звезды.
Че остановился на опушке леса.
Бой шел в тени, под деревьями. Дрались молча. Клинки, сшибаясь, высекали друг из друга искры. Кто-то в черном прорубался сквозь шеренгу штурмовиков, и лейтенант уже требовал сомкнуться и свалить наглеца. Другая схватка завязалась левее, ближе к главным воротам. Там тоже звенела сталь, гремели выстрелы и кричали люди.
Грохот взрыва и вспышка в полнеба. Че вздрогнул и оглянулся — верхняя часть башни, та, где жил старик Ошо, исчезла в облаке пыли. Крик вдалеке, то ли боли, то ли ярости — не понять.
Че отступил с опушки, не в силах больше смотреть на весь этот ужас. Опустив голову и глядя под ноги — время от времени сполохи пожара выхватывали из темноты клочки травы и перечеркнувшие тропинку полосы теней, — он направился к реке и повернул вверх. Монастырь скрылся из вида.
Дорогу он не забыл и скоро увидел то, что искал: лачугу Провидца.
— А, Че, здравствуй, — приветствовал его сидевший у входа старик.
Что ж, по крайней мере, он жил здесь под этим именем.
Че остановился и огляделся. Старик был, похоже, один и без оружия. В лачуге никто не прятался.
— Как ты? — спокойно спросил Провидец.
Внизу снова громыхнуло, да так, что земля дрогнула под ногами. Вместо ответа, Че пожал плечами. Он просто не знал, что сказать.
Старик кивнул и похлопал по траве рядом с собой, приглашая гостя сесть. Че замялся, словно сама трава могла таить в себе неведомую опасность, но от предложения отказываться не стал.
Какое-то время они сидели молча, прислушиваясь к звукам боя.
— Мы никак не могли понять, куда ты запропастился, — заговорил старик слабым, дрожащим голосом. — Но теперь знаем.
— У меня не было выбора, — ответил Че.
— Похоже что так. Ты не из тех, для кого предательство ничего не значит. Будь иначе, я бы знал.
Грудь сдавило. Че опустил голову.
— Я тебя не осуждаю. — Провидец похлопал его по руке. — Мы делаем то, что должны. Но скажи, что происходило с тобой после того, как мы разговаривали здесь в последний раз?
Че потер шею. В прошлой жизни он хорошо знал этого человека, но что сказать ему теперь? Что он вообще делает здесь? Зачем пришел? И почему они разговаривают вот так свободно и спокойно, будто друзья? Но тут внизу снова затрещали выстрелы, и Че вспомнил, почему он здесь, а не там.
— Когда я жил здесь, мне постоянно снилось, что я кто-то другой. Теперь я тот, другой, и каждую ночь вижу себя тем, кем был раньше. Прошлое раскололо меня надвое. Убежать от него не получается, как бы ни пытался.
— Ты не прав, Че. От прошлого убежать нельзя. — Старик наклонился поближе, так что гость почувствовал его дыхание. — Можно только сидеть и ждать, пока оно покинет тебя.
— Я пытаюсь, — вздохнул Че. — Медитирую, как меня и учили, но все равно разрываюсь.
— А что твой Чан? — спросил Провидец, как будто это имело какое-то значение. — Такой же сильный, каким и был?
— Мой Чан? — Он презрительно фыркнул. — Если у меня и было когда-то что-то такое, то я давным-давно его промотал. Я не тот, за кого ты меня принимаешь.
— Я знаю, кто ты, — с полной уверенностью заверил его старик.
— Так скажи мне.
— Ты — смех из самого нутра твоего.
— Мне сегодня не до загадок.
Уголки иссохших губ едва заметно дрогнули. Провидец посмотрел на горящий монастырь, и черты его заострились.
— Когда ты только пришел сюда, я заметил тебя не сразу. Молодые — они как летние бабочки, прилетают и улетают. Но потом обратил внимание, что в определенные дни, когда воздух бывал тих или ветер дул в нужном направлении, из монастыря доносились обрывки смеха. Смех этот был особенным. Не принужденным. Не показным. Но естественным. Искренним. Произвольным. Как у ребенка, испытывающего чистую радость. — И, словно соглашаясь с собой, Провидец кивнул. — Я спросил себя... спросил, кто же смеется так хорошо? Я перебрал всех рошунов, всех, кого знал, но ответа не нашел.
Оставалось только ждать. Ответ приходит всегда, если ждать достаточно долго, ты замечал? Так и получилось. Однажды твой учитель привел тебя сюда, чтобы я заглянул в твое сердце и сказал, что вижу. И мне сразу стало ясно, кто творец того смеха. В тебе есть веселость, и она сильнее твоих демонов.
Языки пламени вырывались из-под крыши северного крыла монастыря. Горела трапезная, куда Че приходил тысячи раз, где ел, слушал разговоры старших.
— Как мой учитель? — тихо спросил он.
— Шебек? Умер.
Че напрягся. Холод, мертвящий, парализующий, сковал тело.
Огонь разбегался все быстрее, в воздухе кружились искры. Вспыхнула рощица в центре двора. Верхние ветви скручивались в дыму, сами деревья покачивались под ударами невидимых волн жара.
— Они побеждают, твои люди? Я уже не вижу — глаза ослабли.
— Ты же Провидец.
По губам старика скользнула тень улыбки.
— Рошуны без боя не сдаются, — сказал Че.
— Это хорошо.
— Ты к ним не присоединишься?
— Я слишком стар, чтобы драться.
Они снова замолчали. Отсветы ревущего пламени танцевали на подбрюшье низких туч, и казалось, что горит уже само небо. «Когда-то здесь был мой дом. А другого у меня, наверно, и не было».
— Если останешься здесь, тебя убьют, — предупредил Че.
— Знаю.
Часть крыши обрушилась, и в небо взметнулся фонтан огненных искр.
— Если наши прорвутся, — сказал Провидец, — тебя тоже убьют.
— Думаю, что да.
Старик усмехнулся и еще раз похлопал Че по руке.
— Тогда посиди со мной еще немного. Посмотрим, что будет дальше.

* * *

Он опоздал, и понимал это.
Эш карабкался по заднему ярусу трибун, самому высокому и самому дальнему от арены. Ржавая железная лестница была привинчена к внешней стене стадиона и проходила мимо испачканных гуано горгулий и статуй имперских знаменитостей. Всего лишь несколько секунд назад здесь стояли солдаты, но их отозвали на усмирение разбушевавшейся толпы, из которой летели уже не только требования проявить милосердие, но и камни.
Сил уже не осталось, но Эш все равно полз по лестнице, подгоняемый страхом перед тем, что его ожидало. Он знал, что теперь может сделать для мальчика только одно, и это знание давило на сердце тяжким камнем.
Дрался Нико хорошо. Эш еще успел увидеть его схватку с волками. Все то время, пока парнишка сражался на арене, старый рошун оглядывал стадион, надеясь, что вдохновение подскажет, как спасти юного ученика. Но вдохновение молчало.
Надежда вспыхнула, когда Нико, вопреки всем ожиданиям, заслужил одобрение толпы, привлек симпатии зрителей. Но теперь ситуация снова повернулась к кошмару. Матриарх, очевидно, узнала о смерти сына и решила выместить зло на мальчишке, отомстить ему на глазах у всех. Таков путь горя. Таковы трофеи жестокости. Он сам был виноват во всем. Он навлек на мальчика проклятие судьбы.
Внизу, на арене, над пирамидой поставили столб, и Нико уже привязывали к нему. Он, кажется, ничего не чувствовал и не замечал. Через верхнюю перекладину перебросили три длинные цепи. Одни алтарники, обмотав руки тряпками, держали свободные концы цепей. Другие обливали маслом сложенную из дерева пирамиду.
Эш знал, как это делают маннианцы. Облитая маслом, пирамида займется быстро, так что жертва не успеет потерять сознание, надышавшись дымом. Его поджарят заживо, а потом, когда он перестанет кричать, снимут. Если правильно рассчитать время — а в Косе это рассматривалось как своего рода искусство, — жертва будет жива, и тогда ее, обгорелую, прибьют к столбу, выставят на всеобщее обозрение и оставят умирать — медленно и в мучениях.
Этого Эш допустить не мог.
К пирамиде уже подошли одетые в белое алтарники с не зажженными пока факелами. Солдаты, расположившиеся по внутреннему периметру стадиона, начали теснить возбужденную толпу.
Добравшись наконец до самого верха, Эш несколько секунд просто лежал на бетонном парапете. Голова раскалывалась, словно ее сжимали тиски, и волны тошноты накатывали одна за другой, беспрерывно.
Из открывшейся на ноге раны сочилась кровь и, стекая по ноге, собиралась в сапоге. Стараясь не делать лишних движений, Эш порылся в кармане, вытащил кисет с листьями дульче и сунул сразу несколько в рот. Потом снова опустил голову на камень, ожидая, пока тошнота уйдет.
Сколько он помнил, люди всегда жаловались, что жизнь слишком коротка. Странно. Ему лично на протяжении уже многих лет казалось, что она тянется непомерно долго. Возможно, он просто пережил больше инкарнаций, чем другие, — в этом убеждали некоторые монахи-даосы, — и жизнь, как игра с заранее известным исходом, потеряла для него всякую прелесть. Возможно, пришло время соскочить с колеса жизни навсегда, как говорили те же монахи.
Эш не знал, верить этому или нет. Да и как такое можно знать?
Что он знал точно и в чем был теперь уверен, так это в том, что ему уже давно следовало бы отойти от дел, укрыться в горах, построить себе избушку и доживать дни в умеренности и простоте. Счастья бы это не принесло — ведь счастье, как-никак, часть той самой игры, — но, возможно, отказавшись от всего, он достиг бы мира с собой.
Эш прижался щекой к холодному бетону и закрыл глаза. Уйти можно было бы прямо сейчас. Уйти и не делать то, что предстояло сделать.
Мальчик дрался хорошо.
Опираясь на меч, он поднялся на ноги. Покачнулся. Моргнул. И повернулся к арене, такой далекой...
От основания пирамиды уже поднимался дымок. Нико задергался, пытаясь освободиться.
Эш взял арбалет, который забрал у Алеаса. Вставил две стрелы. Арбалет бьет на небольшое расстояние, но стрелы были тяжелые. Учитывая высоту, могло получиться.
Эш еще раз посмотрел на Нико, потом поднял арбалет и прицелился. Сделал глубокий вдох, сосредоточился на токе воздуха через легкие. Тело медленно расслабилось.
Момент настал. Он медленно выдохнул и почувствовал, как палец напрягся на спусковом крючке.
Стрела опередила глаз, и Эш не смог проследить за полетом. Оставшись в прежней позе, он поймал ее лишь на последней стадии, когда она, описав дугу, уже падала вниз.
Стрела вонзилась в дерево над головой Нико. Эш моргнул, сбросив повисшую на ресницах каплю пота. Пот лился, словно кровь из открытой раны. Лился, смывая слезы.
Пламя уже лизало дерево у ног мальчика. Дым клубился вокруг. Нико задыхался и дергался, пытаясь освободиться.
Эш снова вдохнул. Опустил чуть-чуть арбалет. Выдохнул.
И выпустил вторую стрелу.

Нико пытался дышать, но каждый вдох только еще сильнее обжигал легкие. Он закашлялся и еще раз рванулся, но цепи держали крепко. От дыма кружилась голова. Пламя уже лизало голые подошвы, и в какой-то момент он как будто перенесся в Бар-Хос, на горячую крышу, по которой шел вместе с Леной. Та ошибка повернула всю его жизнь.
Будь у него выбор, он сделал бы все по-другому.
Смерть уже смотрела в глаза. Странно, какой яркой, какой настоящей представляется жизнь к концу. Краски смешивались в тона, каких он никогда раньше не замечал; даже обычный песок давал бесконечные вариации света и тени. Он ощущал запахи, выходящие далеко за пределы простого деления на приятные и неприятные. В оглушающем шуме толпы он различал отдельные голоса, слова, оттенки интонации. Почему так не бывает всегда? Теперь он мог бы сидеть целыми днями, наслаждаясь всем неиссякаемым богатством жизни. Может быть, так бывает, когда мы рождаемся?
Какая жалость, что это великолепие открылось ему только перед смертью. Наверное, именно об этом и говорят даосы. Его мастер тоже говорил об этом: как замирает мир, когда замираешь ты сам, и как в этот миг ты можешь увидеть его, почувствовать, понять, какой он на самом деле. Настоящий и бесконечный.
Что-то ударилось в столб над головой. Нико не обратил внимания и посмотрел вниз. Пламя гудело, набирая силу, и волны жара накатывали, обжигая сильнее кипятка. Он сгорит заживо. Огонь просто съест его.
Почему-то вспомнилась история, случившаяся в те времена, когда маннианцы вторглись в Наталь. Некий монах уселся на улице напротив дома первосвященника, облил себя маслом, поджег и сгорел заживо, даже не шелохнувшись, — в знак протеста против злодеяний маннианцев.
Интересно, как ему это удалось?
Как он смог достичь такой неподвижности?
Его заволокло дымом. Нико моргнул. Происходящее было слишком реальным. Какая-то часть его все еще отказывалась верить в то, что это — наяву. Но значение имела не эта часть, не та, что сжималась от огня и задыхалась от дыма и запаха горящего мяса, не та, что кричала и билась в панике.
Нико закатил глаза, отчаянно ища что-нибудь, за что можно было бы зацепиться, на чем можно было бы сосредоточиться. Вокруг пылающей пирамиды стояли, щурясь от плывущего дыма, алтарники с горящими факелами и нечеловеческими масками на лицах.
Поднимаясь от ног, боль нарастала, гнала его к агонии. Той агонии, которой — Нико знал — он не выдержит. Дым заслонял уже все.
Пытаясь ухватить хотя бы глоток воздуха, Нико откинул голову. Голубое небо, уходящие на восток облака с золотистой солнечной каймой. И между ними, в разрывах дыма, какое-то быстрое темное движение.
Словно зачарованный, он следил за этим движением.
И вдруг — удар. Нико задохнулся от резкого вкуса крови. В глазах померкло, осталось только солнце или что-то другое, горевшее так же ярко.
А потом потухло и оно.

Глава 30 
ОБРЯДЫ ПЕРЕХОДА

В то утро ее разбудил храп. Через щелку между шторками единственного в спальне оконца пробивался бледно-серый, мутный свет. В неподвижном воздухе повис несвежий запах секса. Лежа в полутьме, Риз смотрела на спящего Лоса: полоски от подушки на щеке, приоткрытые губы, светлые ресницы. Погладить? Разбудить? Любовная забава помогла бы избавиться от беспокойства, снять напряжение.

Она не стала его будить. Глядя вверх, на потолочные балки, Риз пыталась разобраться в тревожных снах, понять, что хотел сказать сын.
Свет за окном потеплел, согретый лучами солнца. Риз молча поднялась.
Открыв заднюю дверь, она впустила в кухню котят — без них дом казался безжизненным — и даже изобразила недовольство, когда они стали тереться о ее голые лодыжки, пока она умывалась и готовилась к очередному дню. Оставшись в постели один, Лос перестал храпеть и притих. Риз собрала его разбросанную одежду, пропахшую вином, духами и дымом, вышла во двор и бросила тряпки в деревянный таз, стоявший рядом с большим каменным корытом, наполненным дождевой водой.
Птичьи песнопения звучали музыкой на фоне глуповатого куриного кудахтанья. Небо светлело с востока, но утро задержало дыхание, и деревья замерли в ожидании ветерка. Остановившись посредине двора, Риз смотрела на это все и пыталась ни о чем не думать. Как хорошо было бы просто вдохнуть нежную ясность мира, чтобы этой ясностью рассеять те безымянные печали, что пришли к ней ночью под видом сна. Внутри все напряглось, словно она расплакалась бы, если бы только позволила себе это.
Вернувшись в дом, Риз занималась обычными делами, которые и привели ее к комнате Нико. Она открыла шаткую дверь с едва заметными царапинами на уровне пояса, прошла взглядом по полу, словно отыскивая что-то, что можно было бы поднять или поправить, но ничего не нашла и остановилась. «Что я здесь делаю?»
«Скоро стану такой же, как мать Коула, — подумала она раздраженно. — Буду стучать палкой по стенам, отгонять мышей, которых никто больше не видит и не слышит».
Риз уже не помнила, когда в последний раз входила в эту комнату. После того как Нико сбежал в город, она просто не знала, что с ней делать: то ли оставить как есть в надежде, что он когда-нибудь вернется, пусть даже ненадолго, то ли признать суровую реальность — что постоянно втолковывал ей Лос — и смириться с тем, что ее единственный сын ушел, и ушел навсегда.
Теперь, когда здесь не осталось вещей сына, комната выглядела совсем пустой. При нем тут никогда не было такого порядка и такой чистоты, хотя Нико всегда был аккуратным мальчиком. Теперь о нем напоминали только птичий манок на подоконнике, который Нико потерял давным-давно, а она нашла уже после его побега; крапчатые камушки с реки да удочка с сачком в углу. Постель осталась в том же виде, как ее заправил Нико: края простыни убраны в соломенный матрас, свернутый и положенный на подушку.
Присмотревшись получше, Риз обнаружила лежащий на всем слой пыли.
Она торопливо вышла, набрала в ведро воды, добавила уксуса и, вернувшись в комнату сына, принялась за уборку. Солнце уже поднялось над деревьями и заглядывало в вымытое окно, пот катился по лбу, а Риз все работала. Время от времени потребность выплакаться становилась почти нестерпимой, и тогда она терла и скребла сильнее, пока слезы не отступали. Она мыла скрипучие половицы, пока не стерла колени, и даже дотянулась до потолочных балок, не обращая внимания на жалобные стоны спины. Пыль Риз оставила напоследок и, протирая ее под вещами Нико, ставила их точно на прежнее место.
Наконец она выпрямилась, отбросила упавшие на лицо влажные волосы и, окинув комнату придирчивым взглядом, пришла к выводу, что теперь здесь чисто.
Полное солнечного света, окно смотрело на нее.
Риз опустила задвижки, толкнула обе створки и, отступив на шаг, сложила руки на груди, словно ожидая, что кто-то сейчас войдет. Прошла секунда, другая, и вдруг утренний ветер ворвался в комнату. Риз вдохнула его глубоко, всей грудью, а он ласкал ее лицо и наполнял легкие свежестью того, чистого и сияющего мира.
— Сынок, — прошептала она, и слезы хлынули из глаз и заструились по лицу.

Голое тело лежало на мраморном алтаре с аккуратно сложенными на груди руками. Глаза были закрыты.
Суровые, молчаливые жрецы Мортаруса совершили ритуал омовения в полном соответствии с тайным культом смерти, практикуемым маннианским орденом. Целый час тело тщательно протирали тряпицами, выбеленными желчью живых песчанок, той самой, с помощью которой выбеливали и сутаны, и маски, и знамена Манна, висевшие на высоких стенах по периметру всего помещения. Яркие облачения окунули в чашу с теплой, одной с кровью температуры, водой. Плававшие на поверхности свежие лепестки качнулись к стенкам чаши. Затем одеяния вынули, отряхнули и отжали почти досуха. Бормоча ритуальные заклинания, жрецы расстелили их поверх безжизненного тела.
Закончив с этой работой, жрецы Мортаруса удалились неторопливой процессией под шелест одежд и невнятные бормотания. Тело, впитывающее теперь аромат дикого лотоса, осталось на мраморном алтаре. Поперечную рану на шее зашили так, что от нее осталась только едва заметная черная линия. Все прочие следы убрали под искусно наложенным слоем мази и пудры. И только одно не смогли сделать жрецы — поправить застывшее на лице выражение.
И именно это больше всего раздражало и даже бесило Сашин.
— Какие будут распоряжения? — Вежливый голос прозвучал у нее за спиной.
Священник Хилас, личный помощник Сашин, стоял в паре шагов от алтаря с опущенной почтительно головой. Казалось, он не желал видеть их в таком положении — свою госпожу коленопреклоненной, а ее мать сидящей рядом на деревянном табурете.
Сашин не слышала его, хотя эхо произнесенных слов задержалось и в конце концов просочилось через завесу ее горя.
— Что? — рассеянно спросила она.
— Вы звали меня, Матриарх.
Сашин провела ладонью по лицу, и на мгновение в глазах у нее прояснилось. Взгляд ее остановился на безжизненном теле сына, обыкновенной человеческой скорлупе, пустой и лишенной всякого значения, скользнул на застывшее в предсмертном ужасе лицо и, дрогнув, ушел в сторону.
Что-то шевельнулось в ней. Спина выпрямилась.
— Остановите все, — произнесла она холодным, свистящим шепотом.
— Все, Матриарх?
— Все, — повторила она, и в ее голосе проступила сила, превозмогшая слабость слез. — Закройте порты. Блокируйте мосты. Остановите все. Транспорт. Фонтаны. Увеселения. Храмы. Лавки. И если какой-то нищий протянет руку за подаянием, отрубите ему обе. Я хочу, чтобы все остановилось, понятно? — Она судорожно вздохнула, ощутив аромат лотоса. — Мой сын мертв, и все должны выказать ему уважение.
Прежде чем заговорить, Хилас стиснул пальцы и выдержал короткую паузу.
— Как быть с Аугере? — осторожно осведомился он.
Она совсем забыла о приближающемся празднике.
— Да. Тоже. Отмените все. Перенесем Аугере на более подходящее время.
Изумленный, Хилас не нашелся что сказать. Ничем не выдав чувств, он сдержанно кивнул.
— Это все?
— Все? Нет, Хилас, не все. Я хочу, чтобы город вывернули наизнанку и перетряхнули. Я хочу, чтобы этих нашли и живыми доставили ко мне. Объясни Бушрали, что, если его Регуляторы не справятся с порученным делом, ему придется начать новую жизнь — в одном из наших гаремов. Ясно?
— Да, Матриарх.
— Тогда ступай.
Хилас не заставил себя ждать и покинул зал с нехарактерной для него поспешностью.
Пальцы дрожали, и Сашин сжала их в кулаки.
— Успокойся, дитя мое. Успокойся.
Она повернулась к матери:
— Успокоиться? Мой сын лежит здесь мертвый, а ты говоришь, чтобы я успокоилась? За такие слова тебя бы следовало выволочь отсюда и сжечь заживо.
Старуха, сидевшая на деревянном табурете со сложенными на коленях бледными иссохшими руками, лишь кивнула:
— Так распорядись, дорогая. Если тебе и впрямь станет от этого легче...
Сашин задумчиво посмотрела на мать, похоже всерьез взвешивая сделанное предложение. Потом рука ее безвольно упала, и она снова повернулась к алтарю, последнему месту упокоения ее сына до того, как его унесут для погребения в сухом склепе Гиперморума.
Что-то лежало на груди Киркуса. Она протянула руку, коснувшись мягких, еще не потерявших упругости волосков. Подцепила кончиком ногтя. Присмотрелась.
Ресница.
Ресница шевельнулась от ее дыхания, соскользнула с кончика пальца и упорхнула.
«Мой сын мертв».
Такой боли она еще не знала. Подобное случалось, когда она вдруг ловила себя на том, что позабыла нечто жизненно важное и что ничего уже не исправить. Тогда в животе у нее все переворачивалось, а разум накрывала тень безумия. Вот только теперь это состояние затягивалось и распространялось не только на часы бодрствования, но и проникало в сон. Это состояние было ужасом, пронзительным, рвущим душу, животным ужасом, угрожавшим задушить ее, если только она не найдет способ избавиться от него.
Что-то теплое поползло по ладоням — ногти впились так глубоко, что порвали кожу.
— Успокойся, дитя мое, — повторила старуха. — Ты — Матриарх. Ты — высший образец Манна. Ты не можешь позволить себе предстать перед людьми в таком виде.
Сашин дернула плечом, сбросив невесомую руку матери.
— Он был моим сыном. Моим единственным сыном.
— Он был слаб.
Короткая фраза ударила, как пощечина.
— Дочь моя. — Мягкий тон старухи можно было бы принять за извинение. — Подойди, сядь со мной.
Сашин оглянулась — никого, кроме двух застывших далеко, у входа, стражников. Все повернулись к ней спиной.
Она подошла к матери. Села рядом.
— Он был дорог мне, — продолжала старуха. — Мой внук... родная кровь. Но убиваешься ты не из-за него. Киркус умер быстро и больше не страдает. Тебе жаль лишь саму себя.
Сашин опустила глаза. Сжатые в кулаки пальцы не желали разжиматься.
Старуха нахмурилась:
— Ты должна принять эту потерю. Смириться с ней. Даже звери переживают смерть детенышей. Но, как и любой зверь, ты должна принять, смириться и жать дальше. Ты еще можешь родить другого ребенка. Твое нынешнее горе — преходяще. Оно — временная слабость. Не забывай, кто ты. Держись.
— Мой сын не был слабым.
— Был, Сашин, был. Иначе не умер бы без борьбы. Мы избаловали его, ты и я. Все эти годы мы думали, что учим его быть сильным, а на самом деле учили только тому, чтобы прятать от нас свои недостатки. Не будь мы столь ослеплены любовью, мы и сами увидели бы это и, может быть, исправили бы. — Старуха подняла руку, останавливая возможные возражения дочери. — Мы должны извлечь из случившегося урок. Мы обе избалованы, каждая по-своему. В конце концов, мы правим миром. Но теперь нам нужно принять произошедшее как предупреждение. Нас окружают враги, и так будет до тех пор, пока мы дышим. Не явив им нашу твердость, нашу силу — падем. От кинжала или яда. Ты хочешь кончить так же, как твой сын?
Сашин молча смотрела в пол.
— Нет, не хочешь. Я так и думала. И вот мое предложение. Мы сообщим Синимону о новом очищении — для нас самих, для всего ордена. Мы очистим себя от слабостей и недостатков, а заодно избавим орден от тех, кто не достоин следовать путем Манна. Может быть, новое очищение поможет тебе пережить потерю.
Сашин моргнула. Из-за слез она почти ничего не видела.
— Может быть... — Голос ее прозвучал чуть слышно. Пусть ненадолго, пусть лишь чуть-чуть, но Сашин уступила матери, подчинила свою волю ее воле. — Может быть, — выдохнула она и, распростершись на холодном каменном полу, расплакалась.
Старуха поднялась и, помедлив, сбросила с плеч тяжелую накидку. Потом медленно — суставы давно утратили былую гибкость — опустилась на колени рядом с дочерью. Но утешать не стала, а только положила на нее накидку, чтобы случайно заглянувший видел на полу только подрагивающий холмик.
Старуха нахмурилась.

Колокол на башне маннианского храма в южной части огромной площади пробил четыре часа утра. И тут же, словно по команде, из переулка появился патруль городской стражи с фонарями и длинными дубинками. Капитан окинул вверенную территорию цепким взглядом, выискивая признаки волнений и беспорядков, но ничего такого в этот запретный час не обнаружил. Площадь Наказания была спокойна и тиха, и только где-то далеко лаяла собака.
В другом переулке мелькнула, отступая в глубину, тень. Патруль проследовал дальше, и теперь уже две тени вынырнули из мрака и неслышно проскользнули на площадь.
Босиком, почти бесшумно, они пробежали по мраморным плитам и в ужасе остановились перед эшафотом с прибитым к нему обгоревшим трупом юноши. На шее у него висела дощечка с одним-единственным словом, разобрать которое мешала темнота. Но двое и так знали, что это за слово.
Рошун. 
Один подсадил другого, и тот, достав нож, принялся за работу. Тело сначала соскользнуло чуточку, а потом сорвалось и грохнулось на землю.
— Ты что, не могла поймать? — прошипел Алеас.
Серезе оторвала взгляд от трупа и посмотрела вверх. Лицо ее перекосилось.
— Мне это немного трудно, ясно? — прошептала она.
— Отлично. — Алеас спрыгнул на землю. — А мне так ничего и не стоит. — Он наклонился, снял деревянную табличку, завернул тело в грубую мешковину и, крякнув от натуги, поднял и взвалил на плечо.
Задерживаться они не стали.

Патрули были повсюду. Власти ввели комендантский час, появляться на улицах после полуночи запрещалось. Порты, по слухам, закрыли еще раньше. Из города никого не выпускали.
За час с лишним они добрались до промышленной зоны на юго-восточном побережье, где их дожидались Эш и Бараха. Здесь не было ничего, кроме громадных складов, мрачных приземистых зданий, выглядевших немного зловеще под тускло мерцающими звездами и напоминавших темные входы в пещеры. Алеас и Серезе обошли их стороной, по заболоченной низине, где брести приходилось порой по колено в холодной, засасывающей жиже. Дальше пришлось подниматься на занесенную сажей дюну.
Впереди лежало ночное море, поблескивающий потертостями холст. В лицо дохнул ветерок, соленый и свежий. Алеас пыхтел и задыхался, ноша стала непосильной, и он тащился из последних сил. Серезе помочь не предлагала.
Спустившись вместе по другой стороне дюны, они повернули к уединенной пещере, заметить которую было практически невозможно. Бараха сидел у небольшого костра, жевал тарвид и баюкал перевязанный обрубок. Заслышав шаги, он схватился за меч.
— Это мы, — подал голос Алеас, и учитель успокоился и положил меч на колени.
Эш, лежавший на песке по другую сторону костра с дорожным мешком под головой, пробормотал что-то и с усилием приподнялся.
Днем собирали вынесенные на берег деревяшки — точнее, занимались этим Серезе и Алеас, потому что ветераны едва держались на ногах, — которые сложили потом пирамидкой на песке. Алеас бережно опустил тело. Эш, прихрамывая, подошел к нему и стал неуклюже срывать мешковину.
— Думаю, лучше оставить как есть, — предложил Алеас, кладя руку старику на плечо. Эш молча сбросил ее. Закончив, он посмотрел на тело, порывисто вздохнул и покачнулся. Алеас помог ему устоять.
Старик бережно ощупал обгоревшую, почерневшую плоть. Пальцы коснулись торчащей из груди стрелы. Он замер и долго стоял не шевелясь.
Из пещеры вышел Бараха с горящей палкой. Не говоря ни слова, без всяких церемоний он сунул ее в глубь пирамидки и подождал, пока огонь перекинется на дрова. Сначала повалил дым. Все отступили. Через минуту-другую за дымом запрыгало пламя.
Взяв горсть песку, Бараха бросил его на еще не набравший силу огонь. Алеас обнял Серезе; оба плакали, не стесняясь, впервые за весь день. Пламя трещало и поднималось выше, разбегалось по поленьям и наконец добралось до тела. В танцующих оранжево-красных языках мелькали и другие цвета — зеленый, желтый, голубой, — цвета запекшихся на дереве морских минералов. Зашипел, бросая брызги, жир. Ветер подхватил запах горящего мяса.
Через какое-то время пирамидка обрушилась, погребя под собой Нико.
Далеко, за морем, еще темное небо лизнули первые лучи солнца. Над горизонтом задвигались тени невидимых облаков.
Эш прочитал что-то на языке своей далекой родины, потом повторил то же на торге — для своего юного ученика.
Глаза его, даже оставаясь в тени, сверкали, как две огненные звездочки.
— И пусть даже мир этот — капля росы... пусть так... пусть так...

Эш распорядился принести обернутый кожей глиняный горшочек. Едва держась на ногах, он аккуратно сгреб в кучку всю серую пыль и секунду-другую смотрел на пляшущие в догорающих угольях частички.
«Для его матери», — подумал он и, подобрав палочку, стал наполнять горшочек золой. В золе попадались и мелкие осколки костей, но выбирать их Эш не стал. Закончив, он надежно закупорил горшочек и бережно положил в дорожный мешок.
Второй горшочек, точнее, глиняный флакон величиной с большой палец старик тоже наполнил сгоревшими останками, после чего заткнул его деревянной пробкой и обвязал кожаным шнурком. Этот флакон Эш повесил на шею, так чтобы он лежал на груди, как печать. Флакон был еще теплый.
Поднимаясь, Эш вдруг покачнулся от прострелившей голову боли. Кто-то говорил с ним, но он не видел говорящего. Его повело в сторону. Он зашатался и упал на спину.
Едва дыша, Эш лежал на песке. Чьи-то руки трогали его. Чей-то голос спрашивал, слышит ли он их. Боль уколола снова, глубже, чем когда-либо. Эш скрипнул зубами, из-за которых прорвался резкий, гортанный крик. А потом он провалился в беспамятство.

Глава 31 
ПОСЛЕДСТВИЯ

Выхода не было. После убийства единственного сына Матриарха власти закрыли все порты. На главных городских перекрестках появились заставы. Прохожих останавливали, стражники сравнивали их лица с имеющимися на руках описаниями. Люди поговаривали, что в город проникли рошуны — один из них Фарландер, — что это они убили Киркуса и что они все еще скрываются где-то в городе. Ходили слухи, что таким образом рошуны отомстили за своего собрата, сожженного заживо в Шай Мади. Повсюду разгуливали патрули. Появляться на улицах после полуночи воспрещалось под страхом смерти. Солдаты под руководством суровых Регуляторов прочесывали хостильо, незаконно открытые таверны, бордели, врывались в частные дома, допрашивали жильцов, уводили подозреваемых и обыскивали всех подряд.
Мало того, что привычная жизнь Коса оказалась нарушенной и едва ли не парализованной, так горожане уже открыто говорили о готовящейся крупной военной кампании. На северной и западной окраинах возникли временные лагеря, сразу же привлекшие к себе внимание мелких торговцев, проституток, разного рода мастеров и просто бродяг. В Первой бухте собирался флот, подобного которому здесь никогда еще не видели, причем рядом с военными кораблями стояли сторожевые и грузовые суда.
Кое-кто утверждал, что войска отправляются на Лагос на замену расквартированной там Шестой армии, но таким быстро затыкали рот — все знали, что в присутствии на острове крупных сил нет необходимости, а для поддержания порядка достаточно и небольшого гарнизона. О Лагосе вообще упоминали с опаской. После подавления восстания остров, по личному распоряжению самой Матриарха, был превращен едва ли не в пустыню. В приходивших оттуда новостях рассказывалось о стертых с лица земли городах и поселках, об огромных пепелищах от костров, на которых заживо сгорело все местное население — мужчины, женщины, дети. Желающим уехать на Лагос из перенаселенных городов Империи предлагались земельные участки. Численность эмигрантов уже измерялась тысячами.
Другие, разбиравшиеся в ситуации получше, полагали, что наиболее вероятной целью готовящегося вторжения будет Чим. Возможно, говорили они, Матриарх устала наконец от того, что ее торговые суда то и дело становятся добычей обосновавшихся на острове пиратов. Реже всего люди называли Свободные порты; такое предприятие было бы слишком рискованной затеей, поскольку их флот оставался лучшим в мире и на протяжении десяти лет успешно противостоял захватническим поползновениям Империи.
Там, где велись такого рода разговоры, обычно находились записные шутники, вспоминавшие про Занзахар. Их неизменно поднимали на смех — все понимали, что это было бы величайшей глупостью.
Кос жил в атмосфере неуверенности, слухов и домыслов, и если те, кто считал город своим, чувствовали себя в относительной безопасности, то другие, чужаки, на улицу старались не высовываться. Бараха, его дочь и ученик — Эш по-прежнему не приходил в себя — все понимали, что за ними охотятся, а значит, из города необходимо выбраться как можно скорее.
Но как, если порты закрыты?
При отсутствии иных вариантов оставалось только одно: найти надежное убежище и отсидеться до возобновления морского сообщения. Предполагалось, что ситуация должна поменяться в течение нескольких недель, но никак не месяцев. В конце концов Кос полностью зависел от морской торговли, без которой он просто бы не выжил.
После недолгих поисков им удалось найти заброшенный склад неподалеку от пещеры, возле которой они кремировали тело Нико. Это было деревянное строение, пострадавшее когда-то давно от пожара, уничтожившего его северную и западную части. Над обращенной к морю стороной сохранилась, однако, крыша, а среди почерневших развалин отыскался почти не затронутый огнем уголок.
Там они и затаились в ожидании лучших дней.
Второй их заботой был Эш.
Старик оставался без сознания. Дыхание его было неглубоким, спокойным, но при этом он не шевелился и не произносил ни звука. Лишь веки иногда вздрагивали, как бывает у человека, которому что-то снится.
Каждый день Бараха садился у пустого окна склада и подолгу смотрел на море. Когда это ему надоедало, он ходил по комнате, из угла в угол, негромко ругаясь из-за потери руки. Боль — а болело, должно быть, сильно — Бараха скрывал по-своему, по-алхазски. Культя, по крайней мере, заживала хорошо.
На Эша, лежавшего неподвижно на тюфяке в углу, Бараха почти не смотрел. Казалось, то беспомощное состояние, в котором пребывал старый рошун, внушало ему ужас и отвращение.
— Надеюсь, я никогда не заболею, а если заболею, за мной будет кому присмотреть, кроме тебя, — укорила его однажды утром Серезе. Склонившись над Эшем, она смачивала ему губы мокрой тряпицей, а потому не заметила, как сидевший у окна отец посмотрел на нее из-под нахмуренных бровей.
Может быть, размышлял Бараха, она была слишком мала и потому не помнит, как ее мать, прежде чем умереть, пролежала вот так, без сознания, целую неделю.
«А может быть, — откликнулось у него в голове мысленное эхо, — она слишком хорошо это помнит, но просто сильнее тебя».
Дни оборачивались неделями. Беспокойство и напряжение нарастали, и все трое переживали случившееся, но только каждый в отдельности. Они начали цапаться друг с другом. Спорить, переходя на крик. Ругаться из-за мелочей: кто больше ест, кто больше выпивает воды, кто должен выносить ночью помойное ведро, готовить, мыть посуду и где спать. Они пререкались даже за карточной игрой, где ставками были хозяйственные обязанности и продукты. Порой у них едва не доходило до рукоприкладства из-за обвинений в мошенничестве или сговоре. В результате все оставались недовольны, а проигравший вдобавок еще и чувствовал себя обиженным.
В разгар одного такого спора, в конце второй недели, когда все трое в очередной раз дали волю чувствам и языкам, донесшийся из дальнего угла голос вежливо предложил им заткнуться.
Голос принадлежал Эшу, который уже сидел на тюфяке и недовольно жмурился.
— Мастер Эш! — воскликнул Алеас.
— Да, — ответил Эш, словно соглашаясь с тем, что это и впрямь он.

Поскольку порты были закрыты и выходить в море не разрешалось, число желающих доставлять в Кос какие-либо грузы сильно сократилось. Те же, кто все-таки шел на риск и заходил в бухту, продавали свои товары по бешеным ценам.
В результате продукты в городе подорожали настолько, что покупать их могли только богачи. К пятнадцатому дню этой добровольно возложенной на себя блокады положение с продовольствием ухудшилось настолько, что в Косе начались бунты. В северной части города разграблению подверглись сразу несколько складов. Во многих местах вспыхнули пожары, улицы перегородили баррикады. На площади Наказания власти использовали конную стражу против толпы в две сотни человек, состоявшей по большей части из женщин и детей, требовавших хлеба.
На следующий день порты были открыты.

* * *

Храм Чувственных Наслаждений выглядел заброшенным и опустевшим; остались только те, кто жил под его крышей. Закрыты были и другие заведения подобного рода — городу полагалось скорбеть по случаю постигшей Матриарха тяжелой утраты, смерти единственного сына.
Что касается Че, то он отнюдь не считал гибель Киркуса такой уж утратой, потому как знал его слишком хорошо. Юнец был избалованным ничтожеством с бредовой претензией на величие и в ожидании того момента, когда мать отойдет в сторону и позволит ему занять трон, вел себя дерзко и глупо, всему вредя и везде возбуждая недовольство. И кто знает, какие беды и ужасы он принес бы миру, если бы оказался когда-нибудь у власти и занял место Святейшего Патриарха? Случись такое, Киркус стал бы первым Патриархом, взращенным для этой роли, — все предыдущие правители взбирались на вершину с использованием любых средств, отталкивая других и ломая ногти, а достигнув цели, держались до последнего. До сих пор никто из прежних правителей не сумел прожить столько, чтобы передать власть наследнику. Борьба за тронь шла жестокая и кровавая и не затихала ни на минуту.
Известие о смерти Киркуса — дошедшее до него уже по возвращении в Кос — потрясло Че. Дело было даже не в самом факте смерти, а в том, что рошуны достигли цели в неблагоприятных обстоятельствах. Оценивая результат с профессиональной точки зрения, он не мог не восхищаться ими: устроить фронтальный штурм самого Храма? Какая храбрость! Какая дерзость! Предвидеть такое не мог никто, в том числе и сам Че. Имперских Дипломатов обучали более тонким, более изощренным методам; идти напрямик им просто не пришло бы в голову.
А вот его мать восприняла случившееся как трагедию для всей Империи. Руководствуясь какой-то своей, особенной логикой, она считала себя лично причастной ко всему, что происходило в Храме Шепотов, и особенно к тому, что касалось Матриарха. Че знал — она привлекает клиентов высшего класса.
— Твоя кожа сегодня выглядит ужасно, — упрекнула она, когда они сели у фонтана на седьмом этаже Храма Чувственных Наслаждений.
— Спасибо, что напомнила.
— Ты совсем о себе не заботишься. Усталый. Невыспавшийся.
Он уклонился от ее привыкших к нежным играм пальцев.
— Был в отъезде. Дипломатические дела. Это оказалось особенно трудным.
— Но ты вернулся уже несколько дней назад. Да-да, у меня свои источники. Неужели не успел отдохнуть?
Воздух на седьмом этаже был прохладный, его освежал ненавязчиво журчащий каскад фонтана. Че видел в пруду свое отражение, но только темное, размытое, без деталей. Он провел пальцами по воде, и отражение рассеялось.
— Не выспался.
Она внимательно на него посмотрела, и Че, почувствовав себя неуютно под этим пристальным взглядом, отвел глаза.
— Тебя что-то беспокоит?
Он поднял голову. У дальней стены зала расположилась небольшая компания евнухов. Шум фонтана заглушал их голоса.
— Мама... Ты никогда не думала о том, чтобы бросить это все?
— Бросить? Уйти из храма? — удивилась она.
— Уйти из ордена, мама. Уехать из Коса. Мы могли бы уехать куда-нибудь... куда захочется, жить своей жизнью.
Мать бросила взгляд в сторону евнухов.
— Ты рехнулся? — прошептала она, наклонившись к сыну. — Уйти из ордена? Да что это на тебя нашло? Зачем мне это нужно, бросать дом, друзей?
Глаза ее возмущенно блеснули, и Че отвернулся. Она помолчала, потом, взяв себя в руки, продолжила:
— Послушай, нравится тебе это или нет, но меня такая жизнь устраивает. Здесь я чувствую себя в безопасности. У меня есть возможность получать все, чего я только желаю. Взамен от меня требуется немногое — вносить свой небольшой вклад в продвижение учения Манна. Меня здесь ценят. Я чувствую себя нужной.
— Ты — шлюха, — бросил Че и тут же пожалел о своей несдержанности. Пощечина обожгла щеку.
Евнухи умолкли и уставились на них.
— Вас это не касается, — громко, с ноткой угрозы, сказал Че, и они поспешно отвернулись. — Мама, — уже спокойнее заговорил он. — Здесь тебе грозит опасность. Ты сама это понимаешь. Они используют тебя, чтобы держать на поводке меня.
— Чепуха. У меня много друзей, людей, занимающих высокое положение. Они знают о моей преданности Манну и не дадут меня в обиду. — Она помолчала и, слегка прищурившись, посмотрела на сына. — Но почему ты об этом заговорил? Ты ведь не замыслил что-то такое, что может рассердить мое начальство?
Почувствовав опасность, Че остановился. Зачерпнув ладонью воды, он плеснул себе в лицо. Стало немного легче, хотя от воды на губах остался какой-то странный кисловатый привкус.
— Наверное, дело в напряжении. Может быть, мне стоит поискать более спокойную работу. — Он поднялся. — Извини, я должен идти.
— Так скоро? Но ты ведь только что пришел!
Че кивнул. Ему вдруг захотелось протянуть руку, коснуться ее лица и, может быть, стать чуточку ближе к женщине, которая даже теперь оставалась посторонней, чужой. Но он знал, что такой жест только насторожит ее, всколыхнет ее подозрения.
— Мы скоро увидимся, мама. Береги себя.

* * *

Сегодня голос был другой. Не пронзительный, с подвыванием, который говорил с ним перед отправкой на Чим, и не отрывистый баритон, задававший вопросы после его возвращения оттуда. Голос был женский, и Че слышал его реже, чем все другие.
И все же Че он не нравился. Вообще-то ему не нравились все голоса, но этот особенно. Каждый раз, когда голос приходил к нему из-за деревянной панели в стене затемненной ниши — приглушенный, мрачный, древний, как сама смерть, — Че становилось не по себе.
— У меня для тебя новое поручение.
— Я так и думал.
Хриплое, с одышкой дыхание.
— Ты забываешься, Дипломат. Умерь дерзость, или мне придется сделать это за тебя.
«Она принимает за дерзость мое негодование», — подумал Че.
Тем не менее он нашел в себе силы пробормотать извинение.
— Хорошо. А теперь твое задание. Слушай. Совсем скоро Святейший Матриарх отбудет из Коса. Как и заведено у нас, в приближающейся кампании ей потребуется сопровождающий Дипломат. На тот случай, если его услуги понадобятся самой армии.
Другими словами, если кто-то из генералов откажется исполнять приказ или попытается захватить власть. Эту роль Че знал хорошо — служить при Матриархе цепным псом, представлять постоянную угрозу, которую будет чувствовать каждый.
— Речь идет о вторжении?
— Конечно. Смерть сына ослабила Матриарха в политическом отношении. Военная победа поможет ей восстановить прежнее положение и укрепить его.
— Что требуется от меня?
— Ах да. Я все время забываю, чему вас учат инструкторы: знать только то, что необходимо для выполнения задания, и не больше. Наверное, это возраст. — Сухой, как треск сучка, звук. Че вдруг понял — да это же смех. — Что ж, объясню. В нашем ордене есть традиция, уходящая корнями к самым ранним дням Империи. Когда Патриарх или Матриарх отправляется на войну, он или она берет с собой Дипломата.
— Почему я? — спросил Че.
— Раньше ты такого вопроса не задавал.
Че прикусил язык. В последнее время такое случалось все чаще: какие-то слова сами срывались с языка, прежде чем он успевал их поймать, и это уже начинало его беспокоить. Фасад трескался, и, что хуже всего, он не предпринимал никаких усилий, чтобы остановить этот процесс.
— Большинство других Дипломатов, — продолжала старуха за панелью, — уже отправились на Минос для начала первой стадии переговоров и подкрепления мнения, что нашей главной целью является Минос, а не Хос. Из оставшихся ты — лучший.
Что ж, объяснение звучало довольно убедительно.
— Какие будут распоряжения?
— Обычные. Во всем подчиняться Матриарху.
— И все?
— Есть еще одно.
Че терпеливо ждал, зная, что те, кто отдает приказания, имеют привычку приберегать самое важное напоследок.
— Отправляясь в это предприятие, Матриарх Сашин многим рискует. — Голос запнулся, как будто говорящему приходилось преодолевать некое внутреннее сопротивление. — Если над ней нависнет угроза попасть в руки врага... или если она решит, что все потеряно, и попытается вернуться домой... тогда ты... должен убить ее.
— Убить Матриарха?
— Убить Матриарха.
Че оглянулся через плечо, хотя посторонних здесь быть не могло.
— Это проверка?
— Нет, это приказ. Мы не можем рисковать. Нельзя допустить, чтобы Святейший Матриарх попала в плен к Мерсианцам. Как нельзя допустить и того, чтобы она проявила трусость и бежала с поля боя. Престиж Империи не должен пострадать. Матриарх обязана либо победить, либо умереть мученической смертью. Ясно?
У него перехватило дух. Интересно, сколько других Дипломатов, сопровождавших первое лицо Империи на войну, получали подобные указания? Может быть, даже все — потому как до сих пор никто из этих лиц не попал в руки врага и не бежал с поля боя.
Внезапно все представление Че о структуре власти, о том, кто же в действительности управляет Империей, сдвинулось и пошатнулось.
— Да, ясно.
— Хорошо. Тогда ступай.

Глава 32 
МИНИСТЕРСТВО

Коридоры в здании военного ведомства неизменно выглядели пустынными, и иногда по ним можно было пройти из конца в конец здания, не встретив ни одной живой души. Тишина здесь стояла такая же, как в музее или библиотеке. Лишь за прочными дверями из тика слышались порой негромкие голоса да в холлах тикали массивные часы. В соседнем с министерством парке лаяли собаки и кричали мальчишки, но и эти звуки с трудом проходили через окна с выкрашенными в белое рамами, наполнявшими внутренние помещения светом. Сотни стеклянных панелей то и дело вздрагивали, откликаясь на далекое громыхание пушек.
Расставленные в ключевых точках часовые стояли, как статуи, так что их присутствие почти не воспринималось как таковое. За редкими прохожими они наблюдали бесстрастными, неподвижными глазами.
Человека, который шел сейчас по коридору, часовые знали хорошо, поскольку он был адъютантом генерала Крида и проходил в его кабинет по несколько раз в день. Правда, этим утром адъютант выглядел бледнее обычного и шел чуточку быстрее, чем всегда. Когда он подошел ближе, часовые заметили на его подбородке квадратики листа графа, приклеенные на месте бритвенных порезов, и растрепанные темные волосы.
Личный секретарь генерала, молодой Хист, оторвался от разложенных на столе бумаг и уже открыл рот, чтобы сказать что-то, но его опередили два блокировавших дверь охранника.
— По какому делу, лейтенант Кальвоне? — вежливо спросил один из них.
— Не сейчас, — буркнул Бан и, не дожидаясь, пока охранники расступятся, протиснулся между ними.

— Срочное донесение, — объявил с порога Бан, протягивая листок бумаги.
Генерал не ответил. Откинувшись на спинку кожаного стула, он сидел с закрытыми глазами, тогда как его слуга, престарелый Голланс, аккуратно заплетал в косички длинные черные волосы хозяина.
— Генерал, — снова подал голос Бан и, вновь не получив ответа, вздохнул. «Нет, этого человека не поторопишь».
Заканчивая утреннюю процедуру, Голланс мурлыкал что-то под нос. В лучах солнца генеральские волосы казались черными как вороново крыло, и только на висках проступала легкая седина. Крид гордился своей гривой и в бой шел всегда с распущенными волосами, придававшими ему некий молодецкий флер. Когда Голланс похлопал его по плечу, давая понять, что закончил, старик печально вздохнул.
— Докладывайте, — сказал он, поднимаясь со стула и впервые поворачиваясь к своему адъютанту.
— Донесение из Миноса. От нашего агента на Лагосе.
Бан прочистил горло.
— «Из министерства разведки, Аль-Минос, зарубежный отдел. К сведению генерала Крида. Один из наших агентов перехватил имперское донесение неподалеку от Лагоса. В документе отмечается роль адмирала Кенмора в подавлении недавнего восстания на острове и отменяется предыдущий приказ, согласно которому он должен был как можно скорее вернуться с Третьим флотом в Кос. В связи с изменившейся обстановкой ему надлежит оставаться на Дагосе и ждать дальнейших распоряжений. Полагаем, что это может иметь какое-то отношение к Свободным портам».
Сам Бан прочел донесение уже несколько раз, но теперь у него снова задрожали пальцы. «Успокойся. Возьми себя в руки. Может быть, это еще ничего не значит».
— Донесение было отправлено нам с почтовой птицей четыре дня назад. Мы получили его сегодня утром.
Как и ожидал Бан, генерал ничем не выдал своей обеспокоенности. После случившейся три года назад смерти жены события затянувшейся и кажущейся уже бесконечной войны с маннианцами, похоже, вообще перестали его волновать. Худшее произошло, и любые прочие беды меркли на фоне постигшего генерала горя.
— То-то они притихли в последнее время, — проворчал Крид и, сцепив руки за спиной, повернулся к окну с видом на Щит.
Безмятежный тон генерала подействовал самым благотворным образом: тревога ушла, и Бан не в первый уже раз убедился в том, насколько велика его вера в лидерские качества и способности старика.
«Он стал моим отцом, а я — мальчишкой».
Бан подтянул к столу один из двух деревянных стульев и не столько опустился, сколько свалился на него. Спокойствию и самообладанию генерала он мог только позавидовать, поскольку сам был человеком другого замеса. Рано утром, еще на рассвете, его разбудил Ханло из разведывательного корпуса Хоса. Передав листок с уже расшифрованным донесением, Ханло сказал, что старик, скорее всего, еще спит, а просто оставлять документ на столе он не хочет. Пробежав глазами текст, Бан взглянул на Ханло и откашлялся.
— Хорошо, я сам передам донесение Криду.
Посыльный ушел, а Бан занялся поисками левого ботинка, которые постепенно привели к одностороннему спору с женой. Марли на предъявленные претензии не отвечала, сохраняя, по крайней мере внешне, спокойствие, и это еще больше его распалило. Расшвыривая попадавшиеся под руку вещи и все больше подпадая под власть безумного, совершенно несвойственного ему гнева, он поднялся по лестнице, откуда, повернувшись, заорал на Марли во весь голос. Сын выбежал из комнаты; Ариаль, лежавшая в детской наверху, расплакалась.
Марли последовала за мужем, ни на шаг от него не отставая, не теряя самообладания и пытаясь образумить спокойным тоном и простыми словами. Наблюдая за собой как будто со стороны, Бан слышал собственный голос, рвущий тишину их уютного дома, слышал обращенные к жене грубые слова и чувствовал бушующую в себе беспричинную ярость.
Наконец Марли схватила его за руку.
— В чем дело? — прошипела она, и он заставил себя посмотреть ей в глаза. И тут же накрывшая его тень безумия рассеялась бесследно.
«Что я делаю?»
Бан выдохнул и виновато погладил ее по руке.
— Может быть, и ничего, — тихо сказал он и, притянув Марли к себе, прижался лицом к пахнущим вишней волосам, обнял тонкую талию и с силой притянул жену к себе.
И тогда же, держа ее в объятиях, Бан вдруг почувствовал, как усталость от войны вливается к пего, словно прожитые стариком годы в кровь юноши, ничем не заслужившего такой доли.
«Что я делаю?» — снова подумал он, как будто в ответе на этот вопрос заключалось все, что было дорого ему, все, что имело для него какой-то смысл.
Марли протянула ему тот самый ботинок, который нашла минутой раньше. Они прислонились друг к другу лбами, и глаза у обоих блеснули. Все еще сжимая в кулаке смятое донесение, Бан поцеловал жену в щеку.
— Что вы об этом думаете? — спросил он, облизывая сухие губы. — По-моему, все указывает на подготовку вторжения.
Старик наклонился к запотевшему от его дыхания холодному стеклу и протер его рукавом.
— Похоже что так, да?
— В Хос?
Секундная пауза.
— Возможно. По крайней мере, меня бы это не удивило.
Бан почувствовал, как кровь отхлынула от лица.
— Милосердная Эрес...
Некоторое время старик молчал, глядя на протянувшийся внизу Щит.
— Да, — пробормотал он. — Нам нужно уведомить Совет.
Глядя на генеральский профиль, смутно проступивший на сером фоне дня, Бан заметил, как дрогнул его подбородок.

Глава 33
ФАРЛАНДЕР

Это все из-за нас, — сказала Серезе, глядя из окна кареты на картины разрушения: почерневшие от копоти здания, еще курящиеся пепелища, пятна от крови на улицах.
Бараха озадаченно посмотрел на дочь. В последние дни они как будто говорили на разных языках. Сидевший рядом Эш после выздоровления почти все время молчал, как будто уйдя безвозвратно в какой-то свой мир.
Повернув на запад, в сторону Первой бухты, карета покатилась по широкой извилистой улице, называвшейся Змейкой. Думая о чем-то своем, Эш бессознательно погладил висевший у него на шее флакон с пеплом.
Покупать билеты на корабль, отправлявшийся прямым рейсом на Чим, они не рискнули — Регуляторы вели наблюдение за портом, рассчитывая, что рошуны рано или поздно выберутся из своего убежища. Вместо этого Бараха связался со знакомым контрабандистом-алхазом и предложил изрядную сумму за места на его быстроходном шлюпе. Капитан намеревался перевезти груз дросса в Пало-Фортуна, откуда они могли бы легко добраться до Чима. При таком варианте рошуны избегали таможенного досмотра, воспользовавшись небольшой гребной лодкой, оставленной для них возле одного частного склада.
Карета остановилась неподалеку от причала, с которого открывался вид на залив со стоящим там на якоре флотом. Четверо пассажиров спрыгнули на землю. Расплатившись с возницей, Бараха последовал за остальными к пристани, где уже покачивалась на воде лодка с шестью бородатыми матросами, беспокойно оглядывавшимися по сторонам. Весла они держали в воздухе.
— Хотел бы я знать, куда пойдет этот флот, — задумчиво произнес Бараха.
— Куда бы ни пошел, мне их жаль, — заметил Алеас.
Матросы уже выказывали признаки беспокойства. Задерживаться у берега никому не хотелось — корабль уже принял груз на борт и был готов поднять паруса.
— Помните, — негромко сказал Бараха, обращаясь к ученику и дочери, — мы — беглые рабы, а Эш — монах, сопровождающий нас на Минос. Помалкивайте, говорите только тогда, когда к вам обращаются, и не мозольте без нужды глаза.
Алеас и Серезе первыми спустились в лодку. Матросы встретили их молча. Старший коротко приказал садиться поплотнее и не мешать. Эш, однако, задержался. Бараха, уже сделав полшага, оглянулся и пробормотал что-то, весьма похожее на проклятие.
— Ты не с нами, да?
— Нет. Я не с вами.
Алхаз отошел в сторонку. Эш последовал за ним.
Над морем поднималось бледное утреннее солнце.
— Ты же знаешь, что этого делать нельзя.
— Я должен.
— Выкладывай начистоту, старый дурень. Ты хочешь отомстить за мальчишку. Хочешь убить Матриарха.
Эш не стал возражать.
— И какой же пример ты подаешь остальным? — прошипел, брызжа слюной, Бараха. — Наш старейший рошун замыслил собственную месть?
— Мне нужна справедливость. Это меньшее, что заслужил Нико. Меньшее, что он ждет от меня.
— Не играй словами, — хмыкнул Бараха. — Поступая так, ты нарушаешь кодекс, по которому мы живем. Ты говоришь о личной мести, которая идет вразрез со всем, что отстаивают рошуны. Даже я признаю этот кодекс и следую его правилам.
— Тогда я больше не рошун, — холодно ответил Эш, — и нарушаю не кодекс ордена, а только свой.
Бараха схватил его за плечо. Фарландер посмотрел на вцепившуюся в рукав руку, потом в злые глаза алхаза.
— Рошун или нет, но ты подаешь пример всем нам. Должно быть, рехнулся от горя, вот и все. Ты не в себе.
— Да, не в себе. Две недели я провел в плену своих кошмаров, а когда очнулся вчера утром, понял, что кошмары остались со мной, что они настоящие. — Он легко, одним движением сбросил с плеча руку Барахи. — Послушай, я ничего больше не знаю, кроме того, что не смогу жить на свете, если не доведу дело до конца.
Бараха задрожал от гнева и сжал кулак. Кровь бросилась ему в лицо, как случалось каждый раз, когда ему не удавалось настоять на своем.
И вдруг из памяти выплыли слова Благословенного Пророка.
Не суди человека за путь, которым он следует. Если ты не прошел в том же направлении все то, что прошел он, ты не можешь сказать другому ни куда он идет, ни что оставил позади. 
Бараха посмотрел в небо, на землю и снова на изнуренного, сломленного горем старика.
И, сделав вдох поглубже, алхаз выдохнул злость и раздражение.
— Да пребудет с тобой, старый ты дурень, благословение Забрима, — пробормотал он и протянул руку.
И Эш, помедлив, ответил рукопожатием.
Качая головой, Бараха повернулся к лодке.
— Постой! — рявкнул Эш.
Алхаз обернулся. Фарландер вынул из мешка урну с прахом и протянул ее Барахе:
— Сохрани до моего возвращения. Если не вернусь, позаботься, чтобы она попала к его матери. Алеас знает, где ее искать.
Бараха кивнул и, забрав урну, шагнул в лодку. Матросы оттолкнулись от причала и опустили весла.
Отчалив, лодка развернулась и взяла курс на ждущий ее шлюп. Бараха обернулся, может быть, махнуть на прощание рукой, потому что знал — больше они, наверное, не увидятся.
Но старик уже повернулся лицом к городу.